Кущенко А. И. Моя жизнь. 7 ч.

Кущенко А. И.

Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6 Часть 7

К 1970 году к/х им. Тимирязева был средним в районе, т.е. выполнял все планы, получал хорошие урожаи (если учитывать кадастр почв) с/х культур только за счет высокой организации труда (правильные сроки сева, уход и т.д., сроки уборки и качество проведенных работ). Государство не стояло в стороне, регулируя цены на с/х продукты. Выгодно было сеять все культуры, особенно сахарную свеклу и  кориандр (кинзу).  Поднята была материальная заинтересованность на свекле (ее в колхозе было 900 га).

Анатолий Иванович во втором ряду второй слева

Вступил в силу закона о пенсиях сельского населения в 1967 году (а пенсия была, стыдно сказать, от 9-30 руб.). До этого года колхозник не имел паспорта, не получал пенсию и т.д., т.е. был «крепостным». Сократилось число свекловичниц (было 450 человек, а стало 150 человек). Вот и дали 900 га на 150 человек. Это по 6 га на человека, что привело к снижению урожая.

Раньше получали до 35 тонн с гектара свеклы, а стали получать по 11-15 тонн. Площадь посевов сокращать было запрещено, вплоть до увольнения. Три года пришлось доказывать, что увеличение нагрузки на свекловичницу после 2,5-3 га резко сокращало урожай. Пришлось делить площадь под свеклой на всех трудоспособных женщин и мужчин (доярок, скотников, трактористов, всей администрацией и т.д.). Свекловичницам осталась по 3 гектара, остальным, начиная с председателя, по 2 гектара. Работать было трудно. Разборка и прополка свеклы проводилась вручную. Ползали на коленях. Особенно трудно было мужчинам разбирать свеклу, т.е. «раком» ползли 22 километра на гектар.

В 1970 году за мной было закреплено 2 гектара свеклы. Я получил 400 кг сахара, большую денежную премию от государства. А трактористы, которые  пололи, разбирали, и обрабатывали сахарную  свеклу, получили  от 800 кг до 1,2 тонны сахара и хорошую дополнительную оплату. Хорошую доплату получили все работающие на свекле. Колхоз продавал государству в среднем ежегодно от 12 до 18 тыс. тонн сахарной свеклы. Вырабатывалось с нашей свеклы (самый малый выход сахара 10%, биологический выход 24%, а технологический 15%) по 1000-1800 тонн чистого сахара. 10%-15% сахара получил колхоз бесплатно, и по затраченному труду распределен среди колхозников.  Свекла стала для колхоза очень выгодной с/х культурой.

Сверхвыгодной культурой был кориандр. У колхоза план посева составлял 300 га. Мы сеяли 400-500 га. Один кг кориандра (кинзы) стоил около 4 руб, а если еще первой репродукцией до 5-7 руб, а пшеница стоила всего за 100 кг 7-8 руб. Урожай кориандра, при благоприятных условиях, давал  до 5-6 центнеров с гектара.

Гости

До специализации колхоза на овцеводстве в 1971 году сеяли кориандр широкорядным способом свекловичными сеялками (по 45 см между рядами), а когда появились овцы начали сеять кориандр — сплошным способом зерновыми  сеялками. Раньше кориандр засорялся травой и давал низкий урожай. Многих женщин нельзя было посылать на прополку лишь потому, что они после нее  заболевали аллергией (пухли ноги и лицо).  

Однажды прибыл в колхоз самолет ПО-2  (АН-2) и два пилота на нем. Фамилию не запомнил, а имя командира Николай. Он мне говорит: «Найди, что-нибудь выпить, а завтра приезжай с сыном на колхозный аэродром». Это было в начале июня. Я так и сделал. Всю ночь они пили, а когда я в пять часов приехал, пилот уже был готов к полету. Второй пилот был пьян и не явился. Мы забрались в кабину самолета. Я сел в кресло второго пилота, а сын между нами. Николай поднял самолет, а потом говорит:  «Давай сам лети». И мне пришлось лететь по полям колхоза. 

Оказалось сверху видно все: огрехи посевов, дороги и т.д. Самое главное — пастухи частного скота сами спали на окраине поля, а скот (200 голов) бродил, уничтожая озимую пшеницу. А неподалеку такая же картина с колхозными овцами. Чабаны спали, а овцы разбрелись по посевам кориандра. При посадке самолета я передал управление Николаю. Сына отвез домой, а  сам с шофером поехал к пастухам. Они как спали, так и спят. Разбудил, дал взбучку. Приехали к чабанам, тоже самое. Разбудили их и начал ругать. А они мне говорят: «Посмотрите, как овцы пропалывают кориандр».

Действительно я начал наблюдать за овцами, что они едят.  Оказывается, они съедают весь сорняк (осот, сурепку, пырей и т.д.), но не трогают кориандр (от него они «фырчат»). И с этих пор ручной труд прополки был заменен овцами, а их в колхозе уже было 12 тысяч (12 отар по тысяче голов). Сына спросил: «Как самолет?» Он ответил: «Лучше чем на Волге кататься».  

1970 год для коммунистов был особенным – 100-лет со дня рождения В.И. Ленина. Поэтому в районе был проведен торжественно Партийно-Хозяйственный Актив, посвященный круглой дате.  

В районе награждали передовиков и ветеранов коммунистов медалью. «За доблестный труд» в честь юбилея Ленина. Всех награждают (хотя я сам проводил с секретарем Парткома Елисеевым И.П. расширенное партийное собрание в колхозе, на котором мне было поручено наградить лучших колхозников, в том числе и моего отца  Ивана Ивановича Кущенко. А двоих председателей меня и Седых В. Н. из колхоза «Первое мая» село Коншино не наградили. Видимо кто-то забыл. Всех председателей и директоров совхозов наградили, а нас нет.

Мы с Василием Антоновичем зашли к ПредРИКу Ивану Петровичу и говорим: «А нас забыли! Почему? Ведь мы проработали почти по десять лет!» А он отвечает: «А что Вас не наградили? Тогда давайте я Вас награжу, и вам торжественно вручат награду». Спасибо за это Василию Антоновичу он настоял: пошли, говорит «к  ПредРИКу». Благодаря ему, я пользуюсь какой-то льготой и в настоящее время (2006 г.) 

Кущенко А. И.
Кущенко А. И.

К 1975 году в колхозе было построено все для производственной, культурно-образовательной и медицинской деятельности. Образовалась центральная колхозная усадьба – Правление колхоза (двухэтажное здание, где размещались Сельский совет, медицинский пункт и почта). А так же хорошее здание было отдано под АТС.  Были построены гаражи, ремонтные мастерские, пожарное депо, двор для стоянки с/х техники (за которую получили премию «Москвич»), механизированный зерноток со складами и амбарами, плотницкая мастерская с пилорамой, заправка с колонками, три глубинные скважины с двумя водонапорными башнями (Рожновского). 

К старой школе была пристроена вторая, двухэтажное здание, отапливаемое котельной на угле. Во всех бригадах построены клубы, в том числе и центральный большой клуб. Построен овцекомплекс на 12 тысяч овцематок. Это 10 овчарен — 100 м на 18 м, по 1200 голов каждая. В Копцево (бригада 3) построен механизированный коровник на  200 голов коров. Построена асфальтная  автодорога в 8км Сапрыкино-Прокудино. Мост через речку Дубянка. Пруд на 40 гектаров с водным сбросом, где на глубине под бетоном заложена бутылка водки (1970 г.)  

В 1975 году к тридцатилетию победы был воздвигнут памятник погибшим в Великой Отечественной войне с барельефом Героя Советского Союза Жулова, уроженца села Дубянка. Семья его была репрессирована в 1930 году и после оказалась в г. Грозном (Чечня). Мы нашли его семью. Была жива еще его мать, которая присутствовала с детьми на открытии памятника. Колхоз сделал все, чтобы семья была довольна, покидая Родину предков. Съемку открытия памятника вел киномеханик Дмитрий Елисеев (Карпак). Хотелось бы увидеть эти уникальные кадры.

Оказана помощь нуждающимся колхозникам в приобретении стройматериалов (шифер, кирпич и т.д.). Уже в 1973 году не было домов, покрытых соломой. Только  в селе Дурнево две старенькие бабушки отказались от перекрытия своих домов шифером, сказав, что будут доживать свой век, как жили предки. 

Уже в 1973 году из колхоза (центральной усадьбы) можно было уехать в любую погоду т.к. один раз в день начали ходить автобусы из г. Губкина и г. Старого Оскола.  

В 1975 году, в саду посаженном в честь 100-летия В. И. Ленина, нарезались усадьбы. Колхоз строил жилье (финские домики),  вселяя молодые семьи. Тогда построено было уже 15 таких домов. 

Намечалось в перспективе построить столовую центральную с котельной (на угле), к которой должны были подключиться здание правления, клуб, и др. объекты. Ставился вопрос о построении школы с интернатом за памятником погибшим, расположенным около механо — транспортной мастерской (гаража) ближе к Деминскому лесу. 

Запомнился 1973 год. Тогда вырастить хороший урожай позволила погода. Дожди шли как надо растениям (как говорят, по графику). Они не прекращались и на кануне уборки. Весь хлеб и зерновые уже были готовы к уборке, но все было повалено сплошным «ковром» на земле. 

Благодаря нашим комбайнерам Долженкову Е.Д., Бредихину М.Д., Яковлеву Е.М. и Яковлевой Валентине, Колесникову Н.И. и др. которые, решили вырезать часть хедера комбайна и поставить задние колеса с автомашины ГАЗ-52. Сначала с полей были собраны валки, а потом в солнечные дни зерно было перемолочено и засыпано в овчарни, и там   досушивалось. Колхоз что убрал зерно-сохранили. А все колхозы района  зерно погноили и оно проросло на  корню.  

Весь уборочный период всех культур шел дождь. Пришлось подсолнечник убирать зимой по снегу. Колхоз убрал и должен остался государству (если память мне не изменяет) что-то около 4,5 руб, хотя площадь посева была 300 га. Сахарную свеклу бригады приступили убирать 17 августа, хотя Чаплыженский свеклопункт не принимал сахарную свеклу, по указанию РК КПСС Губкинского района. Говорили, пусть еще подрастет до 5  сентября наберется сахару.

До 5 сентября стояла хорошая погода, и мы успели убрать 25% площадей. За эту раннюю уборку и получил выговор РК КПСС «за самовольничество». С 5 сентября погода испортилась, сначала наступили заморозки до минус 5 градусов, потом пошли обложные дожди.

Комбайны были не совершенные (СКГ-3 свекловичный комбайн,  г-образные, трехнитковый). Я лично не давал останавливаться, если была хоть какая-то возможность работать. Их было 9 шт. по 3 в каждой бригаде. Они 50% свеклы подкапали и сложили мне в маленькие кучи. Всегда был фронт работ (врачам, медсестрам, рабочим, нашим свекловичницам всем работающим на свекле).  

На поле — холодина. Медсестры, врачи были легко одеты — замерзали. Им возили чай, чтобы люди отогревались. Мы днем работали с людьми, а вечером ехали на бюро в район (30 км-в Губкин, почти каждый день). Предлагали Обкому прекратить уборку свеклы т.к. гибнет в когортах на свеклопунктах и на заводах. Нет, убирать будем. Для наблюдения в небе барражировал вертолет.  

Однажды вечером на бюро РК КПСС первый секретарь Обкома Трунов М. П. спрашивает меня: «Вы где сегодня работали, на свекле?» Я ему ответил, где был. Но с замечанием, что вертолет летал не над нашей свеклой, а соседнего колхоза. Он со злостью говорит мне: «Завтра в 10 часов будь на том месте». Потом он извинился.  

Уборка длилась до февраля 1974 года. И свекла почти вся погибла. Кривецкий завод Курской области строили бельгийцы, и он принимал свеклу с ботвой. Бельгийцы  еще работали три года после запуска. Громадные силоса засыпались качественным сахарным-песком. В сезон уборки сахарной свеклы 1973 год бельгийцы уехали. И вот начали принимать подмороженную свеклу, и сахар в силосах «потек» и превратился в громадную глыбу. Все сделали «по-русски» и силос потом взрывали.  

Мы узнаем, что наше обкомовское начальство, особенно первый секретарь должен получить звезду Героя Социалистического Труда. Он прибыл в Москву, а ему Л. И. Брежнев говорит: «Поезжай-ка Михаил и убери сахарную свеклу». И вот убирали до февраля. Многие председатели и директора были сняты с работы, в том числе и надо мной была угроза. 

1973 год был годом проверки руководителей всех хозяйств Белгородской области. Работа в сложных климатических условиях. Слышал, что был выдвинут на какую-то награду, но так же как и Трунов М.П. не получил. Хотя урожай всех с/х культур был самый высокий в районе, и были убраны и сохранены почти все культуры. Но кто-то эту инициативу заблокировал.  

Прошли для меня в Белгородской области лучшие годы жизни. Постоянно старался сделать для людей колхоза хорошее, и сейчас в 2007 году не могу не вспомнить замечательных людей, с которыми я работал около двадцати лет. Люди эти работали, мечтали о хорошей жизни, и все делали для приближения этой жизни. Верили в Коммунизм, который нам внушался. Как нас всех оболванивали…

Имея высшее образование, я в 1968 году думал: как бедно живут в селах нашей страны (СССР) и как же живут в США фермеры и рабочие? Бедней нас! Оказалось, что это чушь, когда купил книгу на базаре в Старом Осколе Смелякова «Деловая Америка» (из-под полы) и прочитал.

Коммунизм был построен до первого секретаря Обкома и его окружения. Он пробивался до райкома (первого секретаря). Но его быстро устраняли, ибо было сразу заметно, как ведет себя 1-й секретарь райкома. Он был ближе к трудовому народу. 

Первым человеком, с которым мне пришлось работать в колхозе был мой заместитель Малахов Степан Фирсорович. Он занимался электрофикацией колхоза. Человек смертельно больной (сердце), закончил электрофикацию своего родного села Малахово и умер. Сколько нервов и здоровья было потрачено чтобы закончить начатое дело.

Богданов Андрей Семенович (помощник бригадира по сельхоз технике), Богданов Василий Тихонович (бригадир), Тетеров Иван Артамонович (бригадир), Бредихин Иван Семенович (бригадир), Бредихин Николай Михайлович (бригадир), Васютин Михаил Антонович (бригадир), Щербачев Василий Андреевич (помощник бригадира по с/х технике), Усачев Василий Егорович (автомеханик), Елисеев Павел Сергеевич, Рогозина Валентина Ивановна, директор школы Мирошников Василий Андреевич, учителя Захаров К. Д., Попкова М.А., Кулигины М.Д. и  Е.И., Сдержиков Н.И и М.Т., Монакова Е. И., столяра  Поликашин Федор и Анисякин Николай. 

Все они замечательные люди. Я в своей работе старался не оскорблять, не унижать их достоинства. Поэтому все они верили мне, и я их не обманывал и не подводил. Пообщавшись со мной, человек уходил от меня довольный, даже иногда не получая того, зачем пришел. Но если я обещал что-то, то обязательно выполнял. 

Благодаря добрым отношениям с руководителями предприятий и организаций Губкинского района, мне, как председателю колхоза,  было легко выполнить производственный объем главных работ для колхоза, такие как: вывозка зерна, свеклы и др. с/х работ, постройка зданий и сооружений. Я не имел дефицита ни в транспорте, ни в строительных материалах, т.к. колхозу всегда оказывали помощь.

В Москве

Соловьев Михаил Иванович начальник АТХ-14, Филатов Василий Иванович начальник АТХ Лебединского рудника, начальник ЖСК дорцеха — Шипановский, начальник ГДМ рудника Поддубный Н., директор Губкинского кирпичного завода. Кущенко Иван Егорович, заместитель директора Старо-Оскольского цементного завода Орехов (почти ежемесячно колхозники сметали двор цементного завода, вывозя для строительства 5-10 тонн бесплатного цемента благодаря ему). Цементный завод снимал фильтры с печей, чтобы выполнить план, а мы сметали выхлопы высокой марки цемента. Начальник Лебединского Промстрой-2 Туренко Иван Федорович, управляющий «Треста КМА-рудстрой Рубан, управляющий Скороднянской СХТ Симаненко М.И, и многие другие. Спасибо всем им.  

Кущенко (Сапрыкина) Татьяна Филипповна

Настал драматический для меня и моей семьи 1978 год. Я ушел из семьи. Продолжение домашней жизни было невозможно из-за двух случаев подсыпки тертого стекла в еду. Меня полгода Администрация района не могла исключить из колхоза из-за того, что я разошелся с женой и получил на бюро РК КПСС строгий выговор с занесением в учетную карточку (которую берегу). Колхозники не хотели собираться на собрание. Они говорили: «Пусть работает, это его личная жизнь». В конце-концов, я их уговорил.

Я своим поведением сам порушил бразды правления народом. Появились другие мнения. Как и до меня, председателя стали выбирать по родству (клановость) из местных кадров. Когда я руководил, у меня не было «любимчиков». Кадры подбирались по способности руководить тем или иным участком в колхозном производстве. Преданность выявлялась по труду, а не по родству, поэтому с 1979-2000г. сменилось четыре председателя колхоза.

Двадцать лет мне пришлось работать, а после меня за такой же период председатели менялись каждые 5 лет. Сапрыкин В. П., Зиновьев А. Н., Захаров, последнего городского не запомнил. Все местные продвигали своих. Материально обеспечивались, воровали. Меня удивил Захаров сын Ивана-Большевика. Кличка была эта распространенная. «Прихватизировал» председательский дом с садом, который был построен в период работы моей в колхозе.  

Начал искать работу в Белгородской области,  в  своем районе -Губкинском, по специальности агроном. Там отказали «нам запретили Вас принимать на работу». Потом снялся с партучета и места жительства и со студенческим чемоданом и сберкнижкой в 1360 рублей прибыл на Кавказ на свою родину, в родительский дом.

Прихожу в Моздокский РК КПСС, встретил Княжнина первого секретаря РК КПСС. Он мне говорит: «Ну что же казачек прибыл на свою родину. Может тебе помочь устроится на работу? Такие кадры нам нужны». Ответ мой: «Мне Соловьев Н. И. (председатель колхоза «40 лет Октября») пообещал определить на работу». А выговор с личным делом был уже в Моздокском РК КПСС «За аморальное поведение».  

Женился первый раз 1957. Развелся в 1958 году  по решению суда, «как непригодный к половой жизни». В 1979 году выговор «за аморальное поведение». Выросли у меня с Татьяной Филипповной двое детей. Они сами, без моей поддержки, вышли в люди. Хотя материальная помощь до 18 лет им шла через алименты — 33% от моего заработка. От алиментов я не бегал и не скрывался. Жизнь очень сложная штука. Было всем трудно. Сам больно переживал свою трагедию (полный износ на работе, кризис среднего возраста и неготовность к нему, начало кризиса страны ). 

Сын Виктор Анатольевич Кущенко
Нина Анатольевна Кущенко (Рыбалка)

Жизнь в станице Павлодольской на Кавказе, начал, по сути, с чистого листа как материально (бедно), так и морально. У моей новой спутницы — Валентины родилась от меня дочь Саша в 1978 году. В январе 1979 был принят в члены колхоза «40 лет Октября» на должность заведующего комплекса крупного рогатого скота на 1000 голов коров и 1300 голов молодняка. Оплата в 180 рублей в месяц.

ст. Павлодольская

Освоился быстро, принял все поголовье и имущество, прочитал большое количество нашей и зарубежной литературы по животноводству. Особенно по дойному стаду. Начал практическую работу по улучшению организации труда на комплексе. Приходил на работу раньше других, уходил позже. Все начало постепенно восстанавливаться. Мне было только 46 лет. 

2000-е

Сейчас в Моздокском районе все должности заняты осетинами. Редко встречаются русские, кумыки, армяне, кабардинцы и другие национальности. Сейчас (2004 г.) назревает опять конфликт между Южной Осетией и грузинами. Обратно могут появиться беженцы, и их будут расселять в Моздокском районе, как было в 1992 году. Русским необходимо в будущем быть вместе с осетинами. Этот народ по вере и духу самый близкий к русским. Но и руководству Алании в данный момент по кадрам должно быть более справедливым. И по поводу переселения осетин в Моздокский район – надо быть осторожным. Может получиться перегиб. Может все взорваться.

дочь Александра
2006

Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7

Кущенко А. И. Моя жизнь

Кущенко А. И.
Анатолий Иванович Кущенко

Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7

Здравствуй, поколение молодое, незнакомое – XXI века. Пишет вам из далекого для вас прошлого – житель станицы Павлодольской, бывшей казачьей, расположенной на левом берегу Терека, где он более спокойно несет свои воды в Каспийское море. Это средний Северный Кавказ. Прожив более половины своей жизни в станице, что судьбой наречено, здесь родился, здесь крестился; хочу ответить на следующие, поставленные самим для себя вопросы, и для тех, кто может быть прочитает. Пишу, что знал, что слышал, не пользуясь архивами и другими документами, т.е. используя только свою память, свое воображение и свое понимание событий:

– Когда станица возникла? – Почему она получила название Павлодольская? – Какова моя родословная, анализ различных случаев поступков детства, повлиявших на дальнейшую жизнь.

С чего начать? Начну с истории станицы, что я знаю.
Павлодольская образовалась в 1777 году в период царствования Екатерины II. И все станицы, а некоторые из них ныне города, возникшие в то время на приграничной линии Георгиевск – Прохладная, считаются Екатериновскими. В станице Екатериновской были сооружены ворота для проезда Екатерины II, которые сохранились до сих пор. Но Екатерина доехала только до Азова. Видимо военная ситуация на Северном Кавказе или другие обстоятельства не позволили ей доехать до новых станиц. Можно представить, как женщина с царской свитой двигалась на юг, чтобы лично убедиться в крепости южных границ России.

В оружейной палате в Москве находится ее карета. Видимо Екатерина II была не таким человеком, каким рисовала ее официальная история под руководством коммунистической партии в наше Советское время. Видимо могущество и становление нашей Родины, где в состав России входили: Польша, Финляндия, Аляска и ушедшие уже сегодня Латвия, Литва, Эстония, Украина, Таджикистан, Узбекистан, Молдавия, держались на мудрости правительницы. Территория, где сейчас Георгиевск, ст. Марьевская, ст.Новопавловка, Солдатская, г. Прохладный, ст. Екатериноград, ст. Павлодольская, ст. Луковская, г. Моздок, принадлежала Османской империи. После победы наших войск и заключения Кучук-Кайнаджипского мирного договора с Турцией, эти земли Кабарды отошли России в 1774 году. Моздок был кабардинским селом, уже существовал.

При царствовании Екатерины II, 1764 – 1776, на месте нынешней станицы Павлодольской стоял в дозоре полк. Со времен Петра I и его реформ, полк в построении Российской Армии играл решающую роль. В каждом полку в обозе двигалась походная, разборная деревянная церковь. Эта церковь собиралась и разбиралась за две недели. Она была без единого гвоздя (рубленая). Как только полк прекращал двигаться (наступать) – воздвигалась церковь, где рекруты-солдаты молились Богу. Покровителем нашей церкви был апостол Павел, и был престольный праздник в полку Святого Павла. Именно в сочетании слов Павла и Дола наши предки казаки назвали станицу – Павлодольская.

С применением слова “дол”, т.е. место, равнина, доля, жизнь, есть еще название населенных пунктов – Зеленодольск, Раздольная, Солнечнодольск и т.д. Соседняя станица Луковская, была названа в честь апостола Луки, а не потому, как считают некоторые, что жили там люди лукавые, т.е. хитрые, или те, которые торговали луком, или потому, что жили на излучине Терека. Некоторые считают, что название станице Павлодольской дал богатый человек, который жил на этом месте с фамилией Павел Дольский, который и основал станицу.

Наряду с названием Павлодольская упоминается – Аэрошта. Я помню это название. В детстве ходили купаться на Аэрошту, т.е. на ерик – рукав Терека. Эта речка была ближе к станице Ново-Осетинской. Аэрошта – это осетинское слово — место мочажина (мокрое место). Но осетины появились в этих местах позже в 1824 – 1826 годах, когда царь Николай I выделил осетинам земли. Они получили казачье сословие и образовали две станицы: Ново-Осетинскую и Черноярскую. Осетины добросовестно служили Царю и Отечеству – нашей Родине. Среди казаков станиц Павлодольской, Ново-Осетинской и Черноярской за 140 лет до 1917 года было много героев – почетных, грамотных людей, которые много сделали для Отечества. После революции 1917 года и времени, когда у руководства стояли КПСС и Советы, была стерта из памяти проживавших здесь людей вся прошлая история, и ее перевернули наоборот.

Приблизительно в 1773 – 1776 гг. на территории станицы развернулось строительство жилых хат (куреней). Прибыли из Москвы специалисты по строительству и к 1776 году станица была построена силами солдат. В основном жилище строили турлучное, т.е. стены делали плетеными и их затем обмазывали глиной, смешанной с соломой. Привезли девушек из Центральной России и Украины. Построили полк и девчат. Приказали солдатам-рекрутам повернуться. Вот твоя жена, вот твоя судьба, вот твоя семья. Венчание происходило в полковой церкви, которая существовала с пристройками до 1932 года. Потом все разобрали и построили амбары колхоза “Рассвет Социализма” в молоканском районе станицы. Осталась от исторического прошлого только бетонная площадка, между Советом и Клубом, размером 3 на 3 метра.

Моздокский р-он. Станица Павлодольская Храм Нерукотворного образа Иисуса Христа.
Основан 1912 году.

До 30 годов еще не был сломлен дух казачества. Казаки отказались ломать церковь, за исключением казаков иногородних, коммунистов, таких как, Ефремов, Ягодкин. Улицы названы в честь Ефремова, Уварова, Мальясова, которые до революции не работали, а пьянствовали, играли на балалайке и гармошке. Ягодкин похоронен на кладбище поперек.

В 1929 году еще существовал дух казачества и православия. На землях казаков станицы Павлодольской образовались три колхоза: “Рассвет Социализма”, “18 Партсъезд” и “Ленинский путь”. С разобранной церкви строили амбары в колхозе “Рассвет Социализма”, где работали и были членами колхоза молокане, которые не признавали обрядов церкви. Власти, зная, что будет обязательное сопротивление казаков, не стали ломать постройки в двух других колхозах “18 Партсъезд” и “Ленинский путь”.

Семья получала от государства равный “стартовый капитал”: жилье, лошадь, военное снаряжение, землю по 12 десятин и в будущем на родившегося мальчика плюс две десятины. Семья переводилась в казачье сословие. Ленин и Сталин расказачили свободный народ, уничтожили сословие казаков, которые более 250 лет верой и правдой служили Отечеству, надежно защищая рубежи южных границ нашей Родины. Кстати сказать, коммунисты действовали с казаками также как и Петр I. Он в 1707 – 1708 гг. уничтожил более 30 тысяч донских казаков, называя их “мразью”.

Екатерина II нашла общий язык с казаками. Получив от государства такие льготы, казачья семья в военное время обязана была поставить в армию казака-воина с оружием и полным набором необходимых для войны вещей. У кого не было мужчин, семья поставляла лошадь, оружие, амуницию. Такой военный уклад жизни Терских, Гребенских, Кубанских и других казаков поддерживал мир и спокойствие на южных границах России, в том числе и на Северном Кавказе.

Станица Павлодольская расположена на левом берегу Терека. Сам Терек с его протоками и речками составлял естественную, трудно преодолимую преграду от горцев. В пойме Терека были богатые и красивые дремучие леса (дуб, белолист, ольха, верба, ясень, клен и т.д.). Я захватил время паромных переправ. Время, когда было огромное количество рыбы: лосося, сомов; большое количество птиц, зверя, ягод, диких яблок и груш. Все это уничтожила плотина Павлодольской ГЭС. К 1917 году станица по рассказам дедов и отцов была богатой. Более двадцати мельниц, в том числе шесть вальцевых. Много магазинов, лавок полностью обеспечивали 7200 душ населения. А сейчас в 1999 году не можем преодолеть 6000-ый барьер. Больше было богатых, середняков. Бедняками были только те, кто не хотел работать, алкаши и лодыри, особенно из иногородних, не казаков.

В 1905 году уже действовала железная дорога через Моздок, а в 1912 году открылась и осветилась большая церковь, которая строилась с 1887 года за народные деньги. Люди ходили по станциям и селам, просили пожертвования – деньги на строительство. В 1888 году на кладбище была построена часовня генералом Венеровским в честь трагедии его величества императора Александра, где участвовал в покушении брат Ленина. Сам Венеровский с женой похоронен под этой часовней. При постройке дополнительно второго купола она переведена в церковь, где сейчас прихожане молятся богу.

И вот нагрянул 1917 год. Победа Советской власти под руководством Ленина и большевиков. Началась гражданская война. Ленин натравил сына на отца, отца на сына. Сын у красных — отец у белых, и пошла резня между русским народом. Богатая часть населения быстро ушла за границу. Пик человеческой мясорубки достигнут в 1921 году. Казаки не признавали Советов. Станица раз восемь была то красной, то белой. Красные приходили – атамана расстреливали, белые приходили – вешали председателя. Наконец люди догадались и решили – и на Советскую, и на Белую власть один человек. Казаки имели все, за что большевики призывали бороться. Гибли люди с обеих сторон. Опираясь на бедноту, на тех, кто не хотел работать, внося в умы разлад обещаниями будущей светлой жизни, большевики захватили власть в станице. Последним атаманом был Немченко, а один из первых председателей Щербаков, а первого не узнал.

Ленин понял, что большевики перегнули палку во взаимоотношениях с середняками и начал проводить новую экономическую политику, вводя демократию в экономическую жизнь населения. Допускалась частная собственность. У казаков сохранились наделы земли. Жизнь казаков постепенно улучшилась, благодаря их труду. Но умирает Ленин. Сталин в 1929 – 1932 гг. сгоняет крестьян в колхозы, раскулачивает середняка, в том числе и казаков. Отбираются наделы земли, лошади и коровы. После гражданской войны это был второй удар по казакам. Сотни и тысячи семей Терских казаков изгоняли из родных мест – либо на лесоповал (т.е. в лагеря), либо в полупустынные места с названиями “Свободный труд”, “Свободный пахарь”. В 1933 году – голод. По рассказам очевидцев в станице люди умирали с голода, ели мышей, были случаи каннибализма. Трупы лежали на улицах, в домах: не кому было их захоронить.

Третий удар был нанесен в 1937 – 1939 гг. По доносу заседала тройка. Человек получал либо расстрел, либо на Беломор-канал, “Свободный пахарь” был уже заполнен.
Четвертый удар был нанесен Отечественной войной. Более 400 станичников погибло на полях сражений.
И пятый удар по Терскому казачеству Сталин нанес в 1944 году – изгоняя горцев (чеченов, ингушей, балкарцев). Их территории заселялись русскими и другими народами. Территорию левой стороны реки Терек, где до 1917 года была земля Терского Казачьего войска, разделили: Георгиевск – Ставропольский, Прохладный – Кабардинский, Моздок — Осетинский, Галюгай – Ставропольский, Наурская – Чеченская, Кизляр – Дагестан. Теперь ни территории, ни казаков-горцев уже нет и в будущем, наверное, не будет Единого Терского Казачьего войска – гордости России.

А нас учили, что Англия, уходя из Индии, так переделала границы, что многие поколения жителей Индии не могут с ними разобраться. Общий лозунг “Разделяй и властвуй” Сталиным применен и здесь. И в настоящее время политики США разделили СССР на Россию, Украину, Белоруссию, Казахстан и т.д., проводят политику ослабления и уничтожения страны.

Последних казаков, стариков-станичников я видел в 1942 году в сентябре месяце. Станица Павлодольская была оккупирована фашистскими войсками. Видимо по распоряжению немецкого командования было проведено собрание старейших казаков. На собрание казаки прибыли с орденами и крестами в казачьей форме. Видимо немцы хотели возродить качество, но не успели.

Брат старосты имел кличку “Симуха”, усадил их – человек сорок, и начал командовать: “встать – сесть, встать – сесть”, и т.д. “Я вам покажу Советскую власть…” и так издевался минут тридцать, пока это не увидел комендант. Он по-немецки что-то сказал жандарму. И этот здоровый лоб взял Симуху за шиворот и пинком под зад выбросил из зала. Противоречивое было время.

Детство и юность моих родных прошли в неспокойном, неустроенном государстве. Отец 1906 года рождения из семьи иногородних. Дед мой по отцу был первым учителем бедных. Хорошо пел в церкви. Преподавал русский язык в немецкой колонии – Гнаденбург, которая находилась на противоположном берегу Терека, сейчас село Виноградное. В 1913 году, возвращаясь с выпускного вечера в станицу по висячему мосту, утонул в реке Терек. Бабушка, Ирина Александровна Гусева, жила очень долго, захватив правнуков.

Три года я не разговаривал, все слышал, понимал, но не говорил. Меня постоянно дразнили дед и бабушка Хохловы (Осюпорь), соседи напротив — “немой, немой”. И однажды на их дразнилки я ответил “дед”. Дед побежал к бабушке с криком: “Заговорил, заговорил наш немой”.
Запомнились выборы в Верховный Совет СССР в 1936 г. (или 1937). Меня оставили дома, а жили уже у отцовой матери. В передней комнате были занавеси (шторы). Горшок не оставили. Я ревел, ревел – наклал на пол и размазал занавесями.

Александра Егоровна с детьми. Анатолий слева.

В 1938-1939 гг. жила у нас в соседях Любимчева Вера. Ей было 12 лет, она учила меня грамоте – как правильно материться. За каждый мат, наученный ею, я должен был заплатить серебром. В доме были деньги 1922 года по 25 и 50 копеек (0.9г.серебра). В общем, за маты Вера все деньги выменяла. И вот однажды иду с мамкой немного позади и разучиваю очередной мат, а мамка подслушала и говорит: “Ну, Толик, повтори еще”, ну я, конечно, на полную катушку. А мамка спрашивает: “Кто это тебя научил?”, отвечаю: “Вера — за деньги”. Мне, конечно, за это попало, а Верка вернула деньги и получила свое от матери. Мамка сказала, что оторвет язык, если я буду ругаться.


До 1940 года запомнились два случая. Мамка заставила свою сестру Анну залезть на дерево – акацию до крыши дома и разрушить гнездо удота (кукушки). Анне было 13 лет, попросили меня, чтобы я, ее подсадил до первого сучка, который рос в направлении дома. Он был сухой, но я подсадил. Она меня предупредила, чтобы я вверх не смотрел (раньше ходили без трусиков). Я стою внизу. Сучок обламывается, и Аня голой задницей вбивает меня носом в землю. Нос в лепешку, лицо в крови.

Сестра Люба имела подружек, которых тоже звали Любами. Им было по 3 – 4 года, а я был рослым – 7 лет. Я их троих выстрою в ряд голяком, и прикажу надуться, зажать краны и кто дальше написает, а я замеряю, какое достижение у каждой.

Сестра Люба

В 40-ом году дядя Петя подарил мне коньки-снегурки. С этих пор я начал кататься на коньках. Мамка редко посылала меня за хлебом, а хлеб был мягкий. Куплю, пока донесу до дома – половину съем. В доме было пачек сто махорки (табак), отец купил, и вот я почти все продал деду Лыкову, слепому соседу. Он меня называл “Толик-католик”. Потом махорки не стало и пришлось в пачки расфасовывать сухие листья ахауки. Дед догадался и сказал матери, за что мне сильно попало.

Все мы трое (я, брат Валентин и сестра Люба) ходили к отцу на работу. А он работал в Павлодольской сберкассе. Как отец говорил – всего было два клиента на двух работников сберкассы. На работе был телефон, и мы его все время крутили. Дома в запасе было трое кальсон. Мы их порвали на веревочки и повесили на дворе. На одном конце конек, и на другом конце конек вместо трубок. Приходят родители домой, и видят нашу работу по телефонизации. Ну, конечно получили все трое.

Одеты были очень просто – рубашка косоворотка, штаны и сандалии летом, зимой телогрейка (стеганная) – это почти главный набор вещей. Электричества не было, также как и водопровода и газа. Топили дровами и соломой. Воду пили из реки Терек. Каждый день носили воду, отстаивали и пили. Для бабули по отцу мы были лишними и, видимо, надоедали каждый день. И мамка каждый день ругалась со свекровью. А другая бабушка (мать моей мамки), баба Соня, всех любила. И когда мы приходили, она обязательно чем-нибудь покормит (борщом с крапивой или лебедой, компотом).

В колонии Гнаденбург был колхоз имени Карла Маркса. Мои родители дружили с немецкой семьей и ходили, друг к другу в гости. В те времена колония выделялась, кругом был асфальт. Около громадных по тем временам домов, разбиты цветники. Своя электростанция давала ток. Бой часов на площади и работа двигателей на электростанции были слышны и в станице. Немцы показывали нам пример, как надо работать. У наших знакомых был большой красивый дом, с огромным погребом, где хранилось в бочках вино.

22 июля 1941 года началась Великая Отечественная война. В этот воскресный день было тепло и светило солнышко. На следующее воскресение мы всей семьей: я, брат, сестра, мамка провожали отца на фронт. Пешком шли до военкомата в г. Моздоке (20 км.). На площади было огромное скопление людей. Играли гармошки. Где плясали, а где плакали. И особенно плач усилился, когда мужчин начали отправлять. Наш участковый милиционер Павел Иванович подошел к нашей семье и говорит: “Вот всех мужиков заберут, кто будет работать?”, а брат мой Валентин говорит:

– Мы, что не мужики?!
– А маршировать умеешь? – говорит ему участковый.
– А как же! – и давай ходить под командой участкового.
– Раз-два, раз-два.
Все смотрят и смеются. И вот с 29 июля 1941 года мы остались без отца. Хотя в воспитании нас троих он никакой роли не играл. Запомнилось мне, как меня мамка тащила в церковь причащать. Церковь была красивая, особенно внутри. Батюшка дал ложечку вина (Кагор).

Хочу описать события, которые я пережил за свои 65 лет. Пишу в Дигоре, в автомашине “Жигули-02”. Привез женщин из Моздока с сумками (цыган, они должны мне заработать за их доставку) 14 января 1999 г.

Анатолий Иванович в детстве

Родился 17 августа 1933 году в станице Павлодольской, как раз во время страшного голода. Запомнился земляной пол (ползал), помазанный глиной с коровяком, потому что отец с матерью жили на квартире, хотя Ирина Александровна Кущенко, мать отца, жила в большом деревянном доме.

…Отец был братом чекиста Николая, первым трактористом, а в 1940 году работал в Станичном Совете счетоводом. Купаясь на речке (рукав Терека), Жорка Немченко камнем мне пробил голову, я чуть не утонул. Прибежал в Совет жаловаться отцу, а он послал домой. Побежал домой, весь в крови – мамка в обморок.

Когда замерзал, Терек становился, были крепкие морозы. Было раздолье кататься на коньках до начала весны. Снега было много. Однажды провалился, чуть было не ушел под лед. Ломал лед до берега, еле выбрался. Мороз 20 градусов. Бегом домой, прибежал весь во льду. Мамка на работе, отец на фронте, телогрейка одна. Бабуля едва разрезала ее и штаны сверху донизу и на печь…
… Слышал речь Сталина по радио в 1941 году. В 1941 году пошел в первый класс. А война двигалась к Кавказу. 28 августа 1942 года станица была оккупирована немцами. Отец вначале писал письма, а с мая 42 года не получали ни одного письма до конца войны. Мамка писала запросы, ответ – пропал без вести. Приблизительно в 40-ом году у нас появилась старая женщина. Поселилась она около Совета в большом деревянном доме с железной крышей. Дом этот принадлежал семье раскулаченных и сосланных в лагеря. Жил в этом доме участковый. Она часто выходила из дому, вроде как побираться. По лесу ходила, по Тереку. У нее был маленький фотоаппарат, и мы уже знали, что она шпионка. И все знали, но никто не принимал меры, наши люди очень доверчивы. А бусы у нее были из косточек барбариса.

В общем, была она нищенкой. 20 августа 1942 года эта женщина пришла к нам и зовет мамку: “Тетя Шура, у вас не будет борща поесть?” А мамка ей:
– Ты знаешь, что Ленин и Сталин сказали – кто не работает, тот не ест.
А она в ответ:
– Я у Сталина была и Ленина видела, — хлопнула калиткой и ушла. На наш огород был лаз, и мы там трясли тутовник (белый, черный). Она подошла и щелкнула нас фотоаппаратом. А мы на нее кричать: “Шпионка, шпионка!” Расстояние до нее было меньше двух метров. На ней была рваная одежда и бусы из косточек…

… рама летит. Рама высоко. Вдруг как посыплются из нее бомбы и листовки. Одна бомба угодила прямо в обоз нашим красноармейцам. Запомнились афишки-листовки на светлой и темно-коричневой бумаге со следующим содержанием:

Не пеките пирожки,
Не месите тесто.
Двадцать пятого числа
Не найдете места.

А 25 августа — Спас Великий. 25 августа 1942 года немцы должны были разрушить станицу авиацией и артиллерией, но этого не случилось. До 20 августа 1942 года наша армия отступила. Жара страшная, пески, лошади еле тянули лафеты пушек, винтовки у всех длинные, со штыками.

С 20 августа до 28 августа 1942 года в станице не было ни наших, ни немцев. Неделю бомбили наши девчонки на У-2. Ночью осветят станицу и бомбят мирное население, а потом в воспоминаниях пишут “Воздушный бой под Павлодольской”. Много горя они принесли. Но не виноваты они – такова была разведка, немцев не было. Пошли мы за виноградом в колхоз “Рассвет социализма”. Только вышли за станицу с тележкой к железной дороге летят 6 наших бомбардировщиков и 15 истребителей со стороны Грозного. Откуда ни возьмись, два мессера врезались в эту кучу и начали расстреливать наших. Бомбы сыплются прямо на нас. Мы лежали в канаве на спинах и видели, как из самолетов выбрасывались бомбы. Трое из нас были засыпаны. Хорошо, что все окончилось без жертв.

Задание, видимо, было разбомбить Павлодольский разъезд. Побросав бомбы, самолеты низко уходили от мессеров. Все было брошено: виноград, пшеница, кукуруза, горох. Колхоз “Ленинский путь” называли про себя “Ленивый путь”. До прихода немцев пошли мы с братвой (я, Петька, Жорка, Васька) на разъезд Павлодольский посмотреть. Все разбито. Нам нужна была наковальня, нашли подходящий кусок рельса. Тащили веревками, дотащили за три дня. И сделали “кузню”. Первое, что попало в кузню на переработку, был наш трехколесный велосипед. Разбили и бросили в колодец глубиной 8 метров. Мамка спрашивает у Валентина:
– Где велосипед?
– Мам, а он в кузне.

Мамка действительно думала, что он в колхозной кузне. В одно время мамка начала вытаскивать молоко из колодца и цепь оборвалась. У нас была “кошка” для вытаскивания из колодца мусора. Вот вытащили ведро с банками и вытащили наш велосипед, разбитый на наковальне.

Семья Кущенко Ивана Ивановича (в центре), супруга слева, трое детей по правую сторону. По центру девочка и слева — личности не установлены.

Все наше детство до 8-го класса воспитывала мамка. Воспитание простое – заходишь в сени, слева вход в комнату бабушки – матери отца. Она была скупая и постоянно ругалась с мамкой. Прямо вход в кухню, в справа вход в переднюю, где мы и жили. Там вот над входом висели три хворостинки. Моя – большая, Валентина – поменьше, маленькая – Любы. Как кто из нас нашкодит, наказывали своей хворостинкой.

Как только пойдем по дрова, мамка говорит:

– Дети, выберите себе новые хворостины, а то старые поизносились и засохли.
Я всегда подрезал свою хворостину. Мамка начинает бить, а она ломается. И смех и грех.

Если бы нашу станицу, это касается и всей страны, рассмотреть издалека – как бы из космоса до 1917 года, то можно было бы заметить, что в станицах большинство казаков жили за счет своего труда в достатке и богатстве. Сложилась общность народа – казаки со своим, совершенно другим укладом жизни. Казаки были свободными людьми. Они честно работали и служили для себя и для Отечества. Но вот с севера появилась “зараза” – большевики, эсеры и пр., и пр. Так растерзали казаков, что это сословие, видимо, никогда не будет восстановлено.
Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7

Моя жизнь. Кущенко А. И. Часть 2

Кущенко А. И.
Кущенко Анатолий Иванович

Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7

Прежде, чем начать описывать свою жизнь в период Великой Отечественной войны, опишу родословную свою по матери и отцу.

Мой прадед, Кущенко Павел Терентьевич, как говорил отец мой, проживал в городе Моздоке, там и работал. Отец жил у них и учился в Кирилло-Мефодиевской гимназии, которая расположена около старого дуба, огороженного цепью (“…златая цепь на дубе том” Пушкин), ему более около 300 лет. В гимназии в начале урока все пели “Боже, царя храни”, а тех, кто плохо пел, лишали чаепития.

По нашим понятиям прадед работал там завхозом. А уж прадеда отец, прибыл в Моздок, видимо, в 1878 году с Воронежской губернии, село Кущевка, сейчас оно в Белгородской области. В этом селе многие жители с фамилией Кущенко.

Кущенко И. П. с с упругой Ириной Александровной.

Дед мой, Кущенко Иван Павлович окончил эту гимназию. Где он получил дальнейшее образование, я не знаю, но далее он становится первым учителем из бедноты. Его свидетельство сохранено в музее города Моздока.

Кущенко не были казаками. Но, как уже говорилось, в 1913 году дед тонет, а в 1914 году вдову Кущенко Ирину Александровну с тремя сыновьями Казачий Круг принимает в казачество, и им оказывают помощь в приобретении жилья. Ирина Александровна получила надел земли, которую потом сдавала в аренду.


Мать отца, урожденная Гусева. Мы часто ходили вместе с ней в гости к Гусеву Ивану Александровичу. Он 45 лет был учителем математики и завучем в Павлодольской сельской школе. Он был очень строг, честен и давал хорошие знания по математике 5-7 классов. Его помнят многие поколения станичников. Кличка у него была Гусь. Офицер царской армии.

С директором школы М.Ф. (Филя) они не ладили, хотя тот был тоже офицером царской армии. Он же и первый председатель Совета.

Мой прадед был прямой и честный, а Щербаков – хитрый и “всех умней”, видимо ему это удавалось.

В будущем двоюродный дед Гусев Иван Александрович будет встречаться в моей жизни почти до конца своих дней.

Взрослели дети Ирины Александровны. Отец – 1906 года, дядя Коля – 1904 года, и дядя Петя – 1908 года. В дальнейшем, после революции казаками они не стали.

Отец вырос в Моздоке у своего деда (Павел Терентьевич). Дядя Коля был секретарем комсомольской ячейки станицы и служил в ЧОНе (видимо, молодежный отдел ВГПУ или ВЧК), носил оружие (наган) в период с 20 – 24 года. Дядя Петя в 12 – 13 лет нечаянно застрелился из оружия брата. Земля им была не нужна.

С 24 года отец был комсомольцем. Видимо, он и дядя Коля, много знали о проделках большевиков в расказачивании казаков, и по всему были честными свидетелями в судебных процессах (тройки ВГПУ или ВЧК), но оба говорили, что к 1925 году к власти пришли те же слои казачества, которые верили в коммунизм, чтобы не работать, а есть.

Отец закончил курсы трактористов в Новороссийске, куда из Америки прибыли тракторы “Форзоны”, и был одним из первых трактористов станицы Павлодольской.

Потом, не без помощи брата, дяди Коли, отец окончил курсы счетоводов и до войны работал в сберкассе, а затем в Совете – счетоводом, была такая должность. А брат работал председателем сельпо.

Родители мамки – род Родионовых пришел со среднего Дона в 1790 – 1800 годах, в это время часто направляли донских казаков к терским, передавать и перенимать опыт. Старинные казаки – середняки, имели две пары лошадей и пару волов и всю жизнь трудились на земле. Отец матери, Егор Васильевич, был из многодетной семьи Родионова Василия Андреевича, у которого было 9 детей: Егор, Павел, Максим, Влас, Андрей, Афоня, Иван, Мария, Липа.

Родионовы

У большинства казаков семьи были большие, и, в основном, мужского пола. Рождался мальчик – семья получала надел в две десятины. Работать было кому на 30 десятинах (это больше, чем 30 гектаров). И станица росла, расширялась. Крыши в основном были черепичные, а красивые дома деревянные и кирпичные.

Пик развития станицы пришелся на период после пожара. Станица почти полностью сгорела в 1880 год. Немцы своей пожарной техникой спасли деревянную церковь от пожара. Старые люди по воспоминаниям своих родных, рассказывали, станица горела во время уборки урожая, была страшная жара. В станице почти никого не было, все были на уборке урожая, а земля у казаков была под речкой Курой (25 – 50 км.). Камышовые и соломенные крыши были в основном у иногородних и неработающих казаков, лентяев и пьяниц. С приходом Советов станица начала пустеть.

Родионовы были середняками и во времена НЭПа, благодаря своему труду на земле, жили зажиточно до 1929 года. С 1929 года началось раскулачивание и “добровольный прием в колхозы”. Родионовы свели коров, волов и лошадей в колхоз, а потом ходили и плакали, когда их животные от “хорошего ухода” сдыхали. Землю отобрали, все было национализировано. Все семьи казаков жили в постоянном страхе быть высланными. Я уже говорил куда. И вот настал момент высылки семьи Родионова Егора Васильевича за то, что он держал работника, хотя и отдал “добровольно” в колхоз, все, что нажил. Моей мамке Александре было уже 17 лет. У Егора Васильевича была многодетная семья: Саша, Саня (мать), Миша, Тимофей, Петр, Николай и Анна.

В это время мамка дружила с Мещеряковым Ф. Е. и уже должна была быть свадьба, но в судьбу матери вмешивается комсомолец Кущенко Иван Иванович. Он предложил такую сделку: если Родионов Егор Васильевич (дед мой) выдаст Александру замуж за него, то Родионовых раскулачивать не станут. Мамка отказалась, но дед приказал и, так сказать, заставил только через церковь, играть свадьбу. Отец тайно договорился со священником, и они рано утром обвенчались в большой церкви.

Когда об этом узнал брат отца (ему доложили), дядя Коля исключил отца из комсомола, и они долго еще оставались в плохих отношениях. Сам дядя Коля был женат на богатой Марии Васильевне Соловьевой, но без венчания. Мать отца нас не любила, не любила своих снох и жила в большом доме одна. Она имела большой сепаратор и перегоняла молоко от населения.

В общем, к началу Великой Отечественной войны станица была разрушена, и появилось много пустых усадеб (пустырей). Станицу можно было пересечь пешим порядком.

В 1941 году пошел в первый класс. В сентябре 1941 года было тепло и светило солнышко. Нас построили перед школой (она до сих пор стоит, и класс сохранился), рассказали про войну и про нашу непобедимую армию, которая бьет врага.

Первая учительница – Хохлова Наталья Николаевна (Канарейка). Моя соседка, а все сидели с девчонками, получила на уроке отлично, и ей на парту учительница поставила красный флажок. Я отнял его у девчонки, Садовенко Нины, и поставил себе, за что должен был привести в школу мать. И в первый раз мать меня отлупила. Началась моя сознательная детская жизнь. В школе проучишься, приходишь домой – делаешь уроки. Потом — что мамка поручает и при том быстро: воду носить из речки (протока из Терека), чтобы корове и самим пить. Отстаивали воду и пили. Ходили по воду с километр, а около речки спуск был крутой – метров 100 – и вот втянешь два ведра на коромыслах вверх, а потом несешь домой метров 800 и так каждый день.

Летом нагрузка увеличивалась в десять раз, а часто и больше (полив на усадьбе). Работу делал быстро, потому что потом мамка отпускала на “улицу”, так она говорила, т.е. была какая-то заинтересованность. У мамки нас было трое, и все после школы выполняли ее задания. А заданий и поручений было много, особенно летом. На усадьбе 8 соток и прихватывали пустырей соток 15. Копали ночью. У мамки и у меня вилы, у Валентина лопата и у Любы маленькая лопата. К труду приучали рано, мне было — восемь, Валентину — шесть, Любе — пять лет. Идем на работу, мимо нас председатель станичного совета, Морозов Иван Семенович (инвалид гражданской войны, хромой), кричит:

– Шурка (матери), я тебе за захват земли отрежу основную усадьбу по порог!

У большинства отрезали усадьбы, но нас не трогали. Он хорошо знал отца. Вот страна была! Земли полно пустует, люди голодают, а улучшить свое положение с питанием им не дают.

В основном занимались выращиванием табака, лука, чеснока. Из табака приготовлялась махорка, ее продавали, меняли, этим и жили. Картофелем всегда были не богаты, сажали овощи, и все это поливалось. Был на дворе колодец, метров 8-9 глубины, но вода была соленая, горькая, не пригодная для питья и полива. Виноград и сады были только в колхозах, а свои сады были уничтожены, потому что на каждое фруктовое дерево и куст винограда был налог.

Опишу технологию выращивания табака – труд тяжелый, которым занимался всю детскую жизнь. Делали парник на две рамы и в конце февраля сеяли в парник табак. Парник был теплый, подогревал пространство под рамой навоз, особенно конский, разлагаясь, он давал тепло. Табак всходил под рамой, его освобождают от сорняков – это кропотливая работа. Вот сидим трое, аккуратно вырываем сорняки. Все пацаны бегут на улицу, а ты выполняешь задание матери. Выращенную рассаду весной (в апреле) высаживаем в грунт. Почва уже вскопана. Рядки делаем тяпкой, заостренным колом – лунки, заливаем каждую лунку водой с Терека.

До немцев было очень трудно таскать воду. После немцев у нас появилась, не знаю откуда, видно немцы оставили, 200 литровая бочка из-под бензина, оцинкованная, с обручами. На горке стоит наша бочка, натаскаем в нее воды с речки и катим ее до нашего участка земли. Поливаем табак, каждое растение, и не дай бог засохнет. Мамка, как эксперт, узнает причину гибели растения, подвело что-то, рассада плохая или же не полито, вот за это нам попадало. Поливаешь, делаешь прополку, больше месяца упорного труда. Вот уже цветет табак, опять начинается кропотливая работа. Разрезаешь его вдоль стебля, стоит так три дня, срезаешь стебель, перевозишь домой во двор, складываешь в кучу, чтобы пропарился, но не сгнил. Потом развешиваем в тени каждый стебель, высохнет немного, отделяем листья от стебля, отдельно сушим. Лист должен не пересохнуть. Потом листья складываются пачками. Высохшие стебли рубим в колоде заостренными лопатами, табачная пыль забивала все отверстия, какие есть у человека. Рубленые стебли смешиваются с протертыми сухими листьями, в конце концов, получалась курительная махорка.

Опишу еще одну работу, которую мы выполняли. Угля не было, дрова таскали из леса. Наберешь сушняку в лесу, сложишь в кучу, делаешь закрутку из сведины или вербы, и стягиваешь кучку-вязанку. Поднимешь на спину и тащишь домой два километра. Обязательно тебя встретит лесник и проверит – не дай бог найдет живой сучек – отберет дрова и плати штраф. Поэтому лес был чистый, люди сушняк убирали. Лес не болел.

Вместо угля были “кизяки”. За год во дворе складывали навоз от коровы и молодняка, свиней, кур и всей живности, потом, где-то в августе, навозную кучу растаскивали, поливали водой и делали замес (т.е. ходили босиком по залитому навозу). Размешанный навоз закладывали в форму, делали как саман – длина 40 см., ширина 20 см., высота 10-15 см. Сушили и на зиму делали высокие кучи, как шатры. Этим саманом топили русские печи.

Первый класс закончил успешно – это май 1942 год. Война быстро приближалась к нашей станице. С 20 августа по 28 августа не было ни наших, ни немцев. В это время прилетят наши самолеты, осветят со всех сторон станицу и давай бомбить. Особенно отличились девушки на “У – 2”. Летят со стороны Грозного, поднимутся высоко, а потом заглушат двигатели и планируют на станицу, даже были слышны их песни. А потом хлопок – заработал двигатель – и пошло, поехало кружить по станице, которая была не защищена.

Конечно, девчат нечего винить, это виновата разведка. В первый день и ночь от бомбежки прятались в г-образной траншее, вырытой во дворе, покрытой деревянными воротами и настилом, засыпанным землей. Недалеко от нас бомба попала в дом, пробила его и в подвале оторвала женщине голову (Сторублевой дразнили). Не взорвалась. Утром прибежали, нам же интересно, пацаны, голова лежит в стороне, туловище отдельно – страшно и жутко стало.

Мамка видит, что наш окоп не выдержит бомбежку, пошли на ночь к соседям Сараевым, у них подвал бетонный. И вот всю ночь, стоя один в один с молитвой, старики, женщины, дети прятались от бомбежки. Как только летят самолеты, особенно тяжелые, кто-то кричит: “Тише, не разговаривайте, а то услышат”.

Двор станичников

Утром уходили домой ухаживать за скотиной. Была у нас корова серая, Зорька, у нее рога были как у тура, и бычок, Мишка, да три поросенка со свиноматкой, которую мы с мамкой пригнали с совхоза “Терек”. Свиноматки с поросятами были брошены, паслись около свинарников и люди приходили и забирали их. Вот и мы пригнали оттуда свиноматку с тринадцатью поросятами. Жара была страшная. Свинья чуть не сдохла. Десять поросят раздали людям, а троих оставили.

В небе над станицей почти каждый день завязывались воздушные бои. Летят наши “ТБ-3” по три штуки, видимо бомбить железнодорожный разъезд. Их охраняют 10-15 истребителей “И-16”. И над Павлодольской завязывается бой. Два немецких мессершмидта залетают в нашу армаду и поочередно расстреливают наши самолеты “И-16”. Летчики на парашютах опускаются на землю, а большинство летчиков погибло от иностранных парашютов.

Запомнился воздушный бой 22-23 августа 1942 года, наверно, в эти дни. Влетают два мессера в нашу группу самолетов, загорается первый самолет истребитель “И-16”. Задымил в хвостовом отделе и пошел резко вниз. Пламя погасло, самолет вернулся в бой. И опять его догоняет мессер, расстреливает, загорается левая сторона крыльев. Он резко падает вниз, потом выравнивается и объятый сначала дымом, а затем пламенем на бреющем полете врезается в высокий берег реки Терек, между немецкой колонной Гнаденбурга и Сухотским. В 1960 году мать разбившегося, с Урала, просила показать место, где погиб ее двадцатидвухлетний сын.

В один из этих дней пошли за виноградом в колхоз “Ленинский путь”. Только вышли в степь, а виноград был на пути к железной дороге. И вот летят самолеты, завязывается бой над нашими головами. Нас было шестеро пацанов, вокруг ни ямки, ни куста, открыто все. Легли на живот, прижались к земле, и посыпались на нас бомбы. Земля дрожит, пыль, оглохли все. Так продолжалось минут 15-20. Слышим гул все дальше, дальше. Мы как рванули домой. Никого не задело. Мать как узнала, где я пропадал, сделала крепкую профилактику. Она всегда говорила: “Если тебя убьют, не приходи!”

Отступили наши бойцы. Вместе отступали цыгане и беженцы (евреи и украинцы). На поляне, около речки, разбили свой табор цыгане. Цыганки пошли побираться, а мы пришли посмотреть их жизнь. Подходит ко мне цыганка лет 15-16 и говорит: “Дай хлеба, погадаю!” Я дал ей хлеба, начала гадать: “Ты будешь самый счастливый человек. Будешь в начальниках ходить, и жена у тебя будет Мария”. Все совпало и даже последняя жена, правда, не Мария, а Марина. Рядом стояли два брошенных трактора “Универсал” и “СТ-3”. Вместе с цыганами мы закатили их в речку, чтобы немцам не достались, а оказалось, что у них такой техники, как наши тракторы и не было.

Немцы уже захватили Моздок, он от нас на востоке в 20 км. Черный дым заволок все небо. Чья-то авиация бомбила железнодорожный вокзал, нефтебазу и военный городок. Слышен был грохот, артиллерийская канонада. Где-то 26 августа стало тихо. Группа пацанов, в том числе и я, отправились в военный городок, который от станицы в 2-3 километрах, и увидели страшную картину: смешанные трупы лошадей и людей, разрушенные здания. Слышим, самолеты наши гудят, давай оттуда драпать. Они пролетели мимо, видимо на Луковский разъезд сбросили бомбы и вернулись. Почему-то мессеров не было.

Анатолий Иванович

В колхозе были брошены неубранные поля, которые кем-то поджигались – хлопок, (хотя он еще не созрел), кукуруза, виноградные сады, огороды, пасеки – для нас это было раздолье, до прихода немцев. В колхозе “18 Партсъезд” бросили полностью пасеку. Было правильно бы, конечно, раздать людям, и мы решили пользоваться пасекой.

Мы – это наша группа ребят: Петр Иванов, Василий Ефремов, я, Жорка Немчата, ну и наши “шестерки” Михаил Гопарев, Виктор Лысов и его брат Вовка (Кузя), он был маленьким, но бродяга и шкодун, и мой брат Валентин. Вот это, мы. Мне было – девять, Петьке и Ваське – десять, Жорке – девять, Михаилу и Виктору – семь, Вовке – пять, а Валентину – шесть лет. Иногда группа увеличивалась за счет других ребят. Все были соседи. Пасеку бросили с открытыми верхними крышками, ну, конечно, мы решили полакомиться медом. Напали на пасеку, поснимали рамки с медом и пчелами — уж они нам задали перцу. Все ходили пухлые от укусов пчел. А я и Валентин получили вдобавок от матери.

И вот однажды – это было 27 августа 1942 года, к вечеру, мы почему-то оказались рано в погребе у Сараевых, прибежала соседка и говорит: “Тетя Шура, во дворе у вас немец что-то ищет”. Мать домой, мы за ней. Подходим к дому, а ворот и калитки не было. Видим, кто-то тесаком с винтовкой ломает замок в дом. Подходим. Немец мамке что-то сказал дать по-немецки, но мать и так уже поняла, что нужно открыть дверь в дом.

Она открывает. Мать впереди, немец сзади, а мы трое за немцем. Открыл все двери – на кухню, в переднюю и в комнату бабули. Зашел в комнату бабули, на столе были у нее вареники. Он съел, а мы стоим. Походил, прошелся по комнате, открыл заслонку в русскую печь — там бабуля хранила в банках топленое масло. Литровую забрал: “Матка, война”.

Зашел в нашу комнату, открыл сундук, а там наверху лежали красные занавеси от дверей. Как схватит их — он думал, что это флаг, потом бросил. Мыло лежало туалетное, забрал: “Матка, война”. Посмотрел на столе фотографии. Одну взял – дяди Тимофея, а он на фотографии курчавый. “Июда”. Мамка говорит: “Нет, это мой брат”. Сказал: “Спасибо” – и удалился, куда, мы за ним не следили. Замкнули дом и отправились в “бомбоубежище”? подвал. В эту ночь сильно наши бомбили… Утром рано домой. Мамка корову подоила, и я выгнал корову и бычка на выгон. Пастуха не было, и коровы сами бродили по лесу. А бычок Мишка был у меня умница, позову: “Миша, Миша” – всегда выходил вечером с коровами из леса.

28 августа в 9 часов мы услышали сильный гул техники. Опять было тепло и солнечно. И вот по станице пошел слух: “Немцы наступают”. За одного убитого немецкого солдата, будет уничтожено сто мирных граждан. Гул нарастал, особенно на центральной улице, сейчас улице Гагарина. Тогда все почти было разгорожено, редко были даже плетневые заборы. И вот соседка в задах, тетя Маруся Хошева, кричит: “Шура, немцы…”. Мать бежит к ней, мы за ней – посмотреть немцев. Смотрим через плетень, первые двигаются три тяжелых мотоцикла с пулеметами, а впереди сидит наша шпионка в форме СС. Волосы черные, бусы янтарные, ее было видно метров с пятнадцати. Мамка как увидела ее и давай бежать домой. Валентин и Люба за ней, а я остался, мы уже все были здесь.

Вдруг они круто развернулись, начали быстро двигаться назад. Танк один, передний, выстрелил в сторону Ново-Осетинской, развернулся и быстро поехал назад. Около красной школы завязался бой, но продолжался недолго. Танки вернулись, их было штук десять, а мотоциклистов и шпионки не было. Мамка совсем пала духом, она только недавно поругалась с этой нищенкой – шпионкой. Танки остановились, а их было три больших, три маленьких танкетки. Из большого танка вылезает немец, затем другой, так и вышли все. Один залез на башню танка и закричал: “Кукареку”. Спрыгнул с танка и пошел по дворам, мы за ним. Приходит к нам “Кукареку”: “Матка, яйки, млеко!”. Мать говорит: “Млеко нет, видишь их трое, а яйца есть”. Отдала три вареных, два сырых, немец поклонился, что- то сказал по-немецки и пошел дальше. Дальше меня мать не пустила, но я все равно убежал. Прибегает тот немец, залезает на танк, кричит: “Кукареку,”- и держит полную пилотку яиц. Все немцы смеются.

Потом вся колонна двинулась в сторону станицы Ново-Осетинской. На следующий день в станицу наехало столько автомашин, только у нашего дома стояло семь грузовых автомашин, закрытых брезентами. Для нас, пацанов, это было чудно. Улица наша за два дня превратилась в пыльное месиво, по щиколотки пыли. Эти немцы долго не стояли, сутки или двое.

Немец подходит к матери и бабуле и мы, дети, здесь. Говорит: “Матка, зови меня Алты. Матка, зачем война, Сталин, Гитлер” – показал на руках, вроде столкнулись и хватит. Посмотрел на нас троих, вытащил фотографию, говорит: “У меня тоже три киндера, зачем война”. Принесли с кухни котелок каши и отдали матери, чтобы нас покормить. Немец Алты обратил внимание на Любу. “Киндер кранк”, а у Любы от сырости в окопах и подвалах лицо покрылось болячками, видимо была экзема. “Айн момент”, что-то по-немецки сказал солдату, тот побежал куда-то, приносит какую-то мазь. Мамка два раза помазала лицо Любы, и все стало чисто.

На ночь все солдаты, а их было десять человек, ложились спать в кабинах автомашин. Пробыв два дня, ночью их не стало. Утром завязался бой около большой церкви. Было туманное утро, станица с церкви вся простреливалась. Со стороны Сухотского бьет наша артиллерия. Через нас со свистом летят снаряды. Все кругом свистит, взрывается, слышим автоматные и пулеметные очереди. Длилось часа три. С утра было на дворе сыро и прохладно, но после обеда было уже солнечно. Корова и бычок уже двое суток не ночевали дома, мы уже думали, что их немцы поели. 30 августа было тихо. Ни ночью, ни днем не бомбили. В нашем краю станицы не было ни наших, ни немцев. Корова Зорька и бычок с простреленным боком пришли домой. Мать подоила корову. Мишке креолином помазали рану. Ночь побыли, а утром, после того, как мать подоила корову, они ушли в лес.

В этот день вокруг дома, во дворе и на улице стояло девять грузовых открытых автомашин. Поселились они в нашей комнате пятнадцать человек. Койки у них были двухэтажные. После боя, в церкви был наш раненный боец. Он ругался матом и кричал от боли. Немец, видно понимал по-русски и говорит бабе Акулине: “Вы заберите его из церкви, там же святое место”. Женщины решили забрать раненого бойца. Собралась группа пять человек, куда вошла и мамка наша, ее взяли потому, что она закончила курсы санитаров. Пошли они к церкви, а немцы уже оккупировали станицу. Я за матерью. Идем по Маркову переулку, мать и женщины увидели мертвых немцев, их было человек пять. Один из них, молодой, чубатый блондин, лежал на спине, и на груди у него запеклась кровь. Мать начало рвать, ей было плохо, и мы с ней вернулись домой. Ей было тридцать лет, на этом медицинская помощь окончилась. Как дальше были события, я узнал из разговора матери со своей подружкой Наташкой. Они пришли в церковь с тележкой, которую взяли у деда “Овсюга”, как дразнили его. В это время Марченко (Бруня) сбрасывал убитых наших бойцов с колокольни. Забрали раненого, он так кричал (у него были простреляны обе ноги). Бруня и его бы вышвырнул, если бы успел.

Женщины привезли бойца к Акулине. Как я не мог попасть к Акулине, я не знаю. Мать была и обработала раны марганцовкой. Он сутки был у бабушки, а на следующий вечер женщины отправили его в лес к своим. Немцы их не трогали. И когда наши вернулись, раненый боец прислал бабе Акулине письмо и считал ее второй матерью. Потом видимо погиб на фронте.

Немцы, которые жили у нас, нас не трогали. Старший попросил мать, чтобы она мыла им котелки. А куда деваться? Мать помыла, приносят они нам каши три котелка, и нам с питанием стало веселей. Мать надо мной потеряла всякое управление. Я ее слушался, но делал свое дело с ватагой ребят. За все проделки мне часто попадало, даже при немцах, в основном хворостиной, которые висели, я уже говорил, как наглядная агитация. Но иногда, за более серьезные проступки – ремнем, и на колени, на соль или просо.

Корова с бычком приходили, когда уезжали немцы, они возили боеприпасы на передовую, она была в районе склона хребта под Малгобеком. До нас доносился вой Катюш и Ванюш, раскаты взрывов и странный гул, особенно ноябрь и декабрь 1942 года, а мороз был сильный до 30 градусов. Мамка подоит корову и она обратно в лес, так было, пока немцы не отступили. У большинства людей коров и молодняк, кур, свиней немцы забирали на нужды Германской армии. Мать написала на свинарнике, где находилась свиноматка с поросятами, дегтем “ЧУМА”. Немцы даже не подходили к поросятнику. А потом в одно время появились четверо офицеров СС, я еще расскажу о них. Один, видимо знал немного по-русски, пришел пьяный и в упор начал стрелять в свиноматку. Первый раз не попал, во второй раз убил. Потом троих поросят разделали, часть поели, остальное отдали немцам из другой части. Нам досталась шкура.

Долго стояли. Солдаты, немецкие шоферы и грузчики. За соседним домом, на пустыре, где у нас был табак, лук, чеснок (мы все убрали), немцы организовали стоянку автомашин. Территорию огородили колючей проволокой. Танком были вырыты капониры, где стояли автомобили, сверху накрытые маскировочной сеткой. Около дома автомобили были также замаскированы.

Все действия наши были стихийными и случайными. Я имею в виду нас, ребят нашей группы. Вот первое действие. На дороге пыль по щиколотку, так говорили, напротив, у Хохловых (Осюпоровых). Их так дразнили потому, что дед говорил всегда “Осю пору”, т.е. в эту пору. У них стоял (жил) немецкий начальник по кухне. Он всегда, каждый день, ездил куда-то на мотоцикле в одно и тоже время, видимо за продуктами на кухню, которая стояла в глубине двора. Немецкие солдаты там питались. Его мотоцикл что-то забарахлил, и он начал его ремонтировать, ругался, на чем свет стоит. А мы взяли кусок катка бетонного (кг 25 – 30), засыпали пылью на пути следования по улице, а сами запрятались. Вот он завел мотоцикл, вылетает со двора, разворачивается в сторону Моздока, как даст газу. Налетает люлькой (колесо) на кусок катка. Мотоцикл переворачивается, немец отлетает в сторону. Пыль осела. Он еле-еле поднялся, а мы думали, что он убился. Убегали в разные стороны.

Завтрак у немцев был всегда в 7.30 утра и часто в это время, видимо зависело от погоды, появлялся “У – 2” с востока, пулеметной очередью прочесывал вдоль улицы. Немцы врассыпную. И однажды, я в это время оказался на улице, около немецкой автомашины, так меня немец спас от явной гибели, затащив меня под машину. В Павлодольской уже действовала комендатура в здешней амбулатории. Комендант назначил старосту Токарева (Шабохта), а он своих родственников десятниками. И вот сосед напротив был десятником. Он моложе матери, был болезненным человеком, ходил слух – чтобы не идти на фронт, он пил отвар из семян табака. Приходит однажды и кричит: “Тетя Шура, немецкой армии, туды твою мать, понадобились мешки. Есть у тебя рваные мешки?”. Мать отдала ему несколько рваных мешков, он собрал от населения мешки на тачку, мы ему даже помогали, и повез мешки в комендатуру, а там начал их носить куда-то. Смотрим, выбегает весь избитый, ругается. Мы не стали спрашивать, в чем дело, догадались, из-за рваных мешков. Немецкие шоферы в основном работали ночью, перевозили, как уже говорил, боеприпасы по мосту, построенному немцами через Терек. Доски на мост они содрали с пола большой церкви. И после этого, люди начали из церкви все тянуть. В памяти у меня осталась неописуемая красота внутри церкви, особенно иконостас и огромная люстра, висевшая на пяти черных цепях. Когда был бой около церкви, наши были на колокольне и внутри церкви, отражали наступление немцев. В это время наша дальнобойная артиллерия била по церкви из села Сухотского, что через Терек напрямую км. 4. Несколько снарядов попало в церковь, в колокольню.

Немецкие солдаты часто менялись и приходили новые, видимо те, которые не приезжали – погибали. Раз я зашел в комнату, где они размещались. Немцы уехали. На столе лежал серый мешок, обвязанный голубой лентой. Развязав его, я увидел открытку, много разных подарков и сладостей. Меня заинтересовала большая блестящая (фольга) коробка. Я ее забрал. Пригласил брата и сестру, пошли в бурьян, раскрыли эту коробку – оказалось, это блок сигарет. Солнца не было, пришлось высекать огонь (камень-кремень, кресало и трутень), если бы было солнце, было увеличительное стекло (лупа), спичек не было. Вытащил сигарету из одной пачки и прикурил, такой дым приятный. Валентин попросил сигарету и тоже прикурил. Люба заявила, что если мы не дадим ей сигарету подымить и в нос попускать дым, она скажет матери. Пришлось давать. Все трое начали курить – мы серьезно, а Люба, чтобы дым в нос попускать. Любу старались от себя “отшивать” отгонять, а уж если не получалось, то заворачивали в бумагу вату и давали ей попускать в нос дым. Мы ведь курение заедали луком и чесноком, и вот раз приходим домой, от нас прет чесноком, а от Любы горелой ватой. Вот ей-то попало сначала, а потом и нам досталось, она нас выдала, и все трое стояли на коленях с просом, после хворостин. Мать у нас была очень строгая. Вот стоим, мамка шьет какую-то вещь. Люба первая: “Мам, ну прости, больше не буду” – “Ну вставай!” Я второй просил прощения, встал. А Валентин упорный, не просит прощения. Мы уж с Любой мамке говорим, прости его. “Нет, пусть сам скажет!!!” Так и не просил, пока не заснул на коленях. Мать уложила его спать, а на утро опять поставила на колени. Только на следующий день Валентин попросил прощения.

На непочетной улице (Ленина) немцы огородили территорию колючей проволокой под склад боеприпасов (перевалочный склад). Залезли мы на этот склад, сумки у нас были и пазухи (за рубашку), набили их порохом разного вида. С гильзы вытаскивали порох – коричневый – лапша (обмотан шелковой ниткой), порох круглый – плитками, порох в шелковых белых мешочках, лежал между гильзой и снарядом. И весь порох прятали около речки в копанках (глину и песок выкапывали, маленькие пещеры). Эти склады существовали долго у каждого из нас. Было запрятано в разных местах около 8 – 10 кг. пороха. Несколько раз мы подвергались смертельной опасности. Вокруг склада были бурьяны, темно, вылезли раз с порохом и тут фриц с автоматом, молодой, лет 18. Мы на присяд и смотрим на него, он на нас в оцепенении. Он мог нас расстрелять, но не сделал этого, резко прикрикнул “Цурюк”, автоматом как бы показал, куда бежать и мы дали стрекача. Хотели еще раз залезть в склад, но там стояла другая охрана – два пожилых немца с карабинами и мы не решились.

За домом бабушки Соколовой была территория, как уже говорил, под автогараж. Автомашины стояли в капонирах, и мы часто посещали гараж, как днем, так и вечером. Не с улицы, а с задов, через бурьяны, под колючую проволоку и в гараж – это, смотря по обстоятельствам, когда стемнеет. Шоферы зачастую держали в кабинах маленьких собак. Немцы получали из Германии посылки, колбаса в них, видимо портилась, они ее выкидывали, а мы подбирали для этих собак. Подлезаешь к машине, подходишь к боковому стеклу, колбасу показываешь собаке и внимательно смотришь, если собака завиляла хвостом, значит, она почуяла колбасу. Открываешь кабину, даешь ей колбасу и забираешь из-под сиденья сумку с инструментами. Закрываешь кабину, откручиваешь ободок от фар, вытаскиваешь лампочки и уходишь. Все ключи прячешь на свои места, а лампочки приносишь домой и тоже прячешь. Этим мы занимались постоянно, вплоть до отступления немцев. А в последнее время немцы начали охранять гараж бендеровцами.

Все шоферы – немцы, которые жили у нас, были чистыми, а один из них всегда грязный. Однажды все оставили котелки, как всегда матери, мыть, а этот немец-неряха, положил котелок, наверное, специально, чтобы мать его не нашла. Приезжают, разбирают свои котелки, 13 штук идут на кухню в столовую, а этот опоздал и нашел свой котелок не мытым. Позвал мать и крышкой от котелка треснул ее по голове, выше лба, брызнула кровь. Мать заплакала. Мы трое, ее окружили, и он отвязался. Делая уборку в комнате на загнетке, на печи лежала маленькая книжечка, напечатанная на русском и немецком языках “Поведение солдат на Кавказе”. Там было написано, что жителей Кавказа, казаков не трогать, а привлекать на свою сторону к сотрудничеству. Мамка берет эту книжечку и в комендатуру, мы за ней. Мать принял комендант. С помощью переводчика, она объяснила о случившемся. Комендант вызвал жандарма с блестящей бляхой на груди, который дал под зад мучителю казаков-стариков. Он сел на мотоцикл и прибыл к нам к вечеру с переводчиком. Когда прибыли шоферы, пошел дождь.

Старший из 14 человек выстроил солдат. Переводчик говорит: “Показывай кто из них?” Мать показала. Жандарм вывел его из строя, скомандовал: “Бегом марш! Лечь-встать, лечь-встать”. Минут через 15 – 20 скомандовал, чтобы он подошел к нему. Жандарм ему что-то сказал по-немецки, тот подошел к матери и извинился. Все это нам переводил переводчик. Немец обиженный, грязный ушел. Больше мы его не видели. Где-то в начале октября, на площади, около клуба, было около 300 человек наших военнопленных, оборванных исхудавших бойцов, а в Приданцовой хате (Соски) их было около 30 человек. Немцы разрешили их покормить. Я кормил бойца раненого в руку, у которого почти не было нижней челюсти. Он так кричал. Я старался аккуратно маленькой ложечкой протолкнуть ему пищу. Он умирал. Фамилия его была Волков. На утро пришел с борщом, его уже не было. Немцы разрешили населению, принести военнопленным кто, что может. Сутки всего были военнопленные у нас, а потом их отправили куда-то, а раненых кормили дня четыре, потом их тоже увезли.

Анатолий — нижний ряд слева

В начале октября начали переписывать бывших учеников 1-2-3-4 классов, а ходили записывать моя тетка, Кущенко Мария Васильевна, дед, Гусев Иван Александрович, и бывший директор школы, Щербаков Михаил Филиппович. Дед чисто выбритый, а Щербаков весь заросший. Немцы разрешили открыть школы, у нас, их было две – в молоканском краю станицы и в центре. В будущем, все это больно отразится на судьбе этих, знающих свое дело, учителей. Щербаков М.Ф. вроде был в партизанах, которых у нас не было, его не терзали, Марие Васильевне, долго не давали работу, а деда, Гусева И.А. освободили от должности в 50-х годах. Он не выдержал, скоропостижно умер. Его провожала вся школа и его бывшие ученики.

Бои под Малгобеком не стихали, гремела канонада. Воздушных боев больше не было.

Однажды немцы притянули два тягача – тянули наш танк (теперь я знаю, что это был “КВ”), где уже были разбитые наши танки, один “Т – 34” и несколько старых танков. У “Т – 34” башня была оторвана, ствол торчал вверх. Приехала ремточка, как сейчас у нас. Что-то сильно шипело, горело, открыли верхний люк и вытащили нашего молодого танкиста, убитого. Собралось много женщин. У танкиста один кубик, новая форма, хромовые сапоги и большие часы на руке. Женщины начали плакать, у каждой кто-то на фронте. Немец, полный такой, взволнованный, говорит: “Бабешки, не плакайте, мы ему кричали – “Рус, сдавайся!” Сталин корош. Гитлер капут, пу-пу-пу. А потом выстрел”.

И тут все женщины начали рыдать и причитать. Немец выстроил своих солдат около погибшего, что-то читал им по-немецки, потом танкиста обернули в плащ-палатку и похоронили не далеко от танка. К вечеру три наших женщины раскопали могилу, хотели сапоги снять, часы, в общем, раздеть. Как раз шел патруль, заставил могилу зарыть. Мы этот танк весь излазили. Запомнил, залезаешь в моторное отделение, а там два двигателя – посреди пролаз. Каучук с катков срезали и делали мячи для игры в лапту.

В школе немцами был развернут госпиталь и плотницкая мастерская. Каждый день в госпиталь прибывали раненые и убитые. В сентябре и октябре не слишком много, а в ноябре мастерская не успевала делать деревянные гробы. Хоронили солдат вокруг большой церкви, оборачивая труп маскхалатом. Глубина могилы метр, земля была мерзлая. На продольный холмик ставился крест и вверху каска. Отступая, они пригнали танк, и все немецкое кладбище было выровнено. Офицеров отправляли на Родину, покойника подвозили к самолету похожему на “У – 2”, который садился в конце станицы.

К Ново-Осетиновке привозили почту. Мы часто посещали госпиталь, немцы выбрасывали в мусор белье, обувь, теплые носки убитых или умерших от ран. Ребята забирали и приносили домой. Я однажды тоже принес теплые носки, ведь бедно жили, ходили и холодно, и голодно. Мать всыпала хорошо и сказала: “Неси, где взял”. Отдал своему товарищу.

Днем и ночью по всем улицам ходили немецкие патрули и наши полицаи, их, правда, было еще мало. Я слышал, что немцы организуют отряд из станичников, но видимо так и не организовали.

Радио не действовало, и мы разобрали свои репродукторы, размотали проволоку с катушек и нашли ей применение. В мирное время каждый двор должен на своей стороне улицы спланировать тротуар и посадить деревья, кто какие сможет. Люди в основном это сделали. Обещали заасфальтировать.

Патрули ходили по этой дорожке. Мы забиваем два колышка, с обеих сторон. Протягиваем тонкую проволоку поперек дорожки в несколько рядов. Один немец упал, кричит: “Минен!” Притянули раз с бригады колхоза “18 Партсъезд” ступицу от подводы, без спиц, к Сигаевскому двору. Забили один конец ступицы глиной, насыпали пороха, протянули бикфордов шнур, забили опять глиной. Двое патрулей, немцев, молодые ребята, сидят на завалинке и наблюдают за нашими действиями. Они с автоматами. Откресаливаем огонь, поджигаем шнур. Сами разбегаемся, ложимся, до немцев метров 15. В это время совсем близко шел другой немец с карабином. Наше изделие как жахнет, с искрами, шумом и дымом. Немец с карабином падает, он думал, видимо, что сейчас взорвется снаряд или бомба. Молодежь за животы схватились со смеху, тот вскакивает, мы убегаем. Хотел убить кого-то из нас. Молодые немцы подбегают к нему, что-то громко кричат по-немецки, выстрела мы не слышали, там нас уже не было. Убежали в лес. Вечером, как стемнело, пришли домой.

Анатолий с отцом

Пошел однажды в лес посмотреть, где корова с бычком. Пересекая дорогу, которая шла около леса, вдоль него я увидел телефонный кабель. Красный и голубой. Взял два камня, отбил метров 25 двойного кабеля. Спрятался в зарослях бузины. Через несколько минут едут немцы. Форма какая-то другая, желто-коричневая, ругаются, сами оглядываются. Соединили кабели и уехали. Зашел в глубь леса, крикнул: “Миша, Миша!” Бычок с коровой вышли из зарослей. Дал им пожевать чуреков (лепешки из кукурузы) и ушел. Обратно возвращался, опять отбил метров 10 кабеля и ушел домой. Из кабеля долго делали монисты для женского пола. Монисты были красивые, разного цвета: красные, голубые, желтые и белые. Ведь отбил кусок, что немцы только вставили. Решили пополнить запасы пороха. Услышали, что ребята ходили через Терек по мосту, что строили немцы. За колонкой Гнаденбург шел бой, там много пороха и патронов.

Выбрав день с хорошей погодой, мы все отправились на место, где был бой. Проходя по лесу над протокой (рукав Терека), увидел немецкий танк с крестами (Тигр), который завалился в реку. Мост решили переходить по одиночке, он сильно охранялся. Охрана ходила по боковым дорожкам, двигались танки, автомашины, пешие солдаты. Иду я по мосту, по дорожке, я заранее свернул. Впереди шел немец с автоматом, все гудело. Оказался на проезжей части. Сзади шел танк, и если бы не тот немец, который шел навстречу, меня бы задавил танк. Он из-под гусеницы вытащил меня, дал по затылку с криком: “Шнель! Шнель!”, толкнул меня, куда мне надо было идти. Пороха мы не нашли, зато нашли кучу толовых шашек, светло-желтых, как кусок мыла. Набрали в сумки и за пазухи, пошли назад. Дождались, пока колонна танков пройдет, и благополучно перешли мост. Только свернули на лесную дорогу, нас встретила постарше ватага, как и мы, отобрала у нас все, оставив каждому по две шашки. Мы еще не знали, как ими пользоваться. Сели отдыхать, разожгли костер, и подожгли одну шашку. Она начала гореть с копотью, мы все грязные, закопченные. К вечеру пришли домой, где нас с Валентином ждала мамка, дала нам хорошо и два дня никуда не выпускала.

В эти дни, особенно ночью, станицу сильно бомбила наша авиация, работало два прожектора немецких, осветят один из самолетов, а зенитки бьют, заряды взрываются и не достают. В эти дни была разрушена почта, где был немецкий штаб. В подвале под почтой погибло 24 немца и 18 местных жителей. Немецкие солдаты оцепили территорию почты и никого из жителей не пускали. Издали было видно, что от здания остался один кирпичный щебень. Этот щебень пошел на укладку улицы от магазина “Хозтовары” до “глубинки” (это были государственные склады под зерно, к складам прилегала территория). Улица Большая стала Красной (Гагарина). Центральные дороги по станице были в образцовом состоянии спрофилированы и через определенное расстояние были вырыты поглотительные ямы (2м*2м*2м). После дождя дорога сразу становилась сухая. Работала на дорогах наша молодежь, конечно, принудительно. В лес ходили часто за грушами, орехами, яблоками, кизилом, за дровами. Не помню я, почему оказался в лесу. Иду по лесной дороге, кругом орешник. Начал собирать орехи, они уже были на земле. Вдруг вижу свежими листьями что-то прикрыто. Я разгребаю, а там винтовка длинная со штыком шестигранным. Ремень хороший я снял, винтовку перенес в другое место, захоронил, и быстро отправился домой. Пришел к Петру Иванову, он получил кличку “Летчик”. Его не было дома. Пошел до Ефремова Василия, он был дома. Мы решили принести винтовку домой, и запрятать в бурьянах.


Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7