Кущенко А. И. Моя жизнь. 5 ч.

Кущенко А. И.
Кущенко Анатолий Иванович

Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7

Вот я дожил до 2005 года. Закончил описывать свою жизнь до 1958 года мая месяца. Что можно сказать о прожитой жизни в этот период с высоты, как говорится, понятий и мыслей 2005 года уже пожилого человека. Мы — дети Сталинской эпохи. Мы хорошо знали, что нами и всеми народами СССР руководит Сталин, опираясь в этом на “руководящую роль партии большевиков”. Была жесткая вертикаль власти. Поощрялись донос, подхалимство, предательство Родины внутри самого народа, особенно русского.

Судили за 3 кг. початков кукурузы. Давали от 3 до 8 лет. Запрещены были анекдоты, слухи, блатные песни, многие книги, мода и т.д. Родные наши были в постоянном жизненном страхе, ибо их жизнь прошла в страшных переломах. Огромное спасибо им за то, что они пережили это.

Отец до конца своей жизни преследовался органами власти и сам себя преследовал. Ему вдолбили в мозги, что он виноват в том, что попал в плен. Когда отец немного выпивал, он со слезами на глазах мог рассказать какие огромные тяготы и страдания пережил в плену. Но он не предал Родину.

Кущенко Иван Иванович
Кущенко Иван Иванович

Их, военнопленных, оставшихся без немецкой охраны и разошедшихся по полям и огородам в надежде что-то найти поесть,  (наевшись, люди от брюквы, свеклы и т.д. погибали на месте), окружили и собрали американцы. Две недели кормили, постепенно доводили до нормального рациона. Потом выстроили и скомандовали: “Кто желает остаться два шага вперед”. Меньше вышло, чем осталось. Хотя американцы предупредили, что их ожидает на Родине. Попадут все оставшиеся, в том числе отец и его товарищ, бывший политрук, в СМЕРШ, где были  разные команды АБВ.

Отец весил после концлагеря 51 кг, при росте 1.71 м. Он попал в команду, где их кормили, одевали, водили в баню, готовили к отправке домой. Ему вручили похвальную грамоту от Сталина за участие в ВОВ. Он прожил долгую жизнь, умер в 1996 году, когда ему было 90 лет.

Мать наша, глубоко верующая, с тремя классами образования, прожила свою молодость, постоянно заботясь о воспитании и учебе нас троих. Все время она была в страхе то от белых, то от красных, то от зеленых. Она мало прожила (63 года), умерла 1975 году. 

Мы бедно жили, но все учились бесплатно, лечились бесплатно. Радовало нас и наших родных ежегодное понижение цен на повседневные товары. Если бы Сталин не закрыл границы, и не было бы холодной войны, мы жили бы лучше, свободно обмениваясь опытом со странами Запада, перенимая опыт их развития. Но сверху боялись, что все убегут. Все не убежали бы. А получилось все наоборот.

Германия, в пух и прах разбитая до основания страна, народ которой (ФРГ) получил первичный капитал по 18 марок и определенную частную собственность в 1947 году, ныне процветает. А граждан немцев из ГДР, до сих пор перевоспитывают в том, что нужно сначала работать, а потом есть. Многие страны Африки живут лучше, чем Россия.

Александра Егоровна Кущенко

Практически около 80 лет нас убеждали (социализм, потом коммунизм), что можно не работать, а есть. Поэтому многие граждане, воспитанные на этом принципе, не нашли себя в переходный период от развитого социализма, к дикому капитализму. Пройдет два поколения, т.е. 50 лет и наша страна будет самой богатой и сильной страной мира, конечно, если не появятся новые Ленин и Сталин. Нас учили, воспитывали на марксистских идеях. Да, идеи привлекательные в теории, но на практике все было наоборот. Кто жил хорошо, тот и сейчас хорошо живет.  

Будучи на практике в совхозе “Зерновой” Ростовской области в 1956 году, где испытывалась английская сельхозтехника, поступившая из Индии, тракторы, комбайны, самоходная и прочая с/х техника, явно видно было, что в этой области развития мы довольно намного отстали от “капиталистического мира”, даже от тогдашней доминионной Индии со своими тракторами У-2, МТЗ-2, ХТЗ, СТЗ, ЗКС-5 полуторкой, комбайнами “Коммунар”, РСМ и т.д. Кстати, эта техника тоже не наша, а американская или немецкая, переделанная на русский лад в 20-30 годы 20 века. А нам было внушено, что наша техника самая лучшая в мире. Какой бы ни был Хрущев Н.С. в прошлом, но его великая заслуга в том, что он после Петра Первого открыл снова Запад: 

Старый Оскол
Старый Оскол

 – Накормил людей хлебом, мясом, молоком.
– Он принудительно и правильно внедрил кукурузу до пределов ее развития на Севере, особенно гибридных сортов. Силос из кукурузы составляет 70% в рационе у животных. Кукуруза на зерно давала до 60 центнеров с гектара.    

Но политику Хрущева с кукурузой доводили до анекдотов. Эта культура потом для нашей страны стала стратегической.     

Белгородская область

В конце апреля 1958 года, я уже с дипломом ученого агронома выбрал сам Белгородскую область, колхоз “Память Ильича”, Боброво-Дворского района с. Меловое. Вариантов выбора было достаточно: Курская, Липецкая, Читинская, Рязанская, Смоленская области и даже Приморский край. Мы достаточно хорошо изучили развитие кукурузы и должны были ее распространять там, где будем работать.

Провожала меня подруга моей жены Светлана Снеговская. Она тогда говорила: “Толик, ты с Ниной не будешь жить, а я бы с тобой поехала, куда бы ты ни позвал”. Но я еще верил в свою любовь к Нине.

Подали вагон поезда Дзау-Джикау (Владикавказ) – Москва. Нас торжественно провожали, потому что в Курскую область ехало 30 агрономов и зоотехников, в Белгородскую 8 агрономов, в Орловскую 6 агрономов и т.д. При отходе поезда играл духовой оркестр. До свидания институт, до свидания Родина.

Прибыли в Белгород 2 мая, ночевали на вокзале. Утром отправились в с/х управление, где получили дополнительное указание кто, куда направлен. Вечером уезжаю поездом Белгород – Старый Оскол до Губкина.  

3 мая прибыл в город Губкин. Меня поместили в гостинице города с такими же специалистами как я. Их пятеро девчат из Мичуринского с/х института.

Белгородская область
Белгородская область

5 мая двинулись пешком с чемоданами (по два у девчат, у меня один и раскладушка) в сторону Боброво-Дворского района. Грязища невылазная, нас сопровождает обложной дождь. До райцентра 25 км. По дороге Губкин – Бобровы-Дворы никакая техника не ходила, кроме “Татр” – вездеходов. Мы уже отошли километров 5 от города, кстати, наименование город Губкин получил с мая 1958 года, как один из шоферов сжалился над нами, остановился. Поместил пятерых девчат в кабину, а я с чемоданами сел в кузов самосвала “Татра” красного цвета.

По пути в Евгеньевку перед Сергеевкой “Татра” сломалась, и нам пришлось переночевать у хороших людей Кущевых. Сын Кущева жил в Дубянке и работал комбайнером в колхозе “Новый мир”, где в будущем я буду работать председателем.

На утро 6 мая дождь как из ведра. Мы на другой “Татре” добираемся до райцентра Бобровы-Дворы. Нас шестерых разместили в частном доме у Золотых в одной комнате. Между мной и девчатами – полог. На утро позавтракали тем, что у нас было и отправились в районную инспекцию по с/х, только что образованную. Нас принял начальник инспекции Алексей Петрович.

Он нас всех завел в кабинет первого секретаря Боброво-Дворского райкома партии Манюхина, там же был председатель Райисполкома Попов Александр Петрович. Попов рассказал нам о районе, о колхозах. Особенно о тех, в которых мы будем работать. Потом нам сказали: “Подождите в фойе, за вами приедут”. Вдруг меня зовут: “Кущенко, Кущенко”. Я отозвался, и мужчина лет 50-55 говорит: “Ну слава богу, что агроном прибыл мужик, а то телеграмму получили – встречайте агронома Кущенко А.И., и думаешь чи мужчина, чи женщина”.

Познакомились.  Конаныхин Георгий Данилович – председатель колхоза “Память Ильича”. Зашли в столовую. Он заказал обед на двоих и бутылку водки. Пить я не стал, потому что не употреблял. Он выпил грамм двести. Садимся на линейку запряженную добрым жеребцом, а дождь как из ведра. Накрылись плащом и через 1.5 часа оказались в селе Меловое. 

Конаныхин остановился на въезде села около бедной саманной хаты с дымовой трубой метр на метр, плетеной и замазанной глиной. Познакомил меня с хозяином и хозяйкой. Толмачев Федор Иванович, бывший председатель с/с. Я сгрузил чемодан и раскладушку, зашел в свои новые “апартаменты”. “На утро ты должен быть в правлении колхоза,” – сказал председатель Конаныхин Г.Д. и уехал домой.

Уже дело было к вечеру. Меня пригласили хозяева с ними отужинать. Я отведал похлебки, в виде борща, а от жаренного мяса и самогона отказался. Отправился спать в отведенную мне комнату. У меня была своя постель с раскладушкой. Света сначала не было, а потом включили и я наконец разглядел свою комнату. Земляной пол был изрыт, будто в лесу кабанами. Потом я узнал, что Федор Иванович выдавал замуж последнюю дочку, поэтому еще не помазали пол и не навели марафет.

Хата, Белгородская область

Толмачевы оказались очень добрыми людьми. Но беднота у них была еще хуже, чем у нас на Кавказе. И я думал: если люди здесь живут в такой бедноте, то как же живут американцы? По нашей пропаганде они жили еще хуже.

На утро я понял из разговора с Федором Ивановичем, оказавшимся более зажиточным человеком, чем другие в Меловом, что в большинстве своем жители села не имеют туалетов, скот держат под одной крышей с людьми, пьют воду из необорудованных колодцев, где поют скот там и пьют сами. Нет собственных бань и нет общественных. В колхозе на трудодень не выделяют почти ничего. Ни зерна, ни фуража, ни денег. Вот так и живи.

Утром, когда я проснулся, почувствовал, что был искусан блохами. Их оказался целый рой. Я спросил, как бороться с блохами. Федор Иванович ответил: “Спасаемся только полынью”.

Утром отправился на заседание правления, где должны были меня утвердить в должности главного агронома колхоза. Из 9 членов правления пришло 5. В присутствии председателя Сельского совета и секретаря бюро партии большевиков меня приняли на эту должность и одновременно в члены колхоза. Выделили транспорт: лошадь, линейку, а из двух мотоциклов, ИЖ-56 и М-72 (тяжелый) предложили выбрать любой. Приняли в члены колхоза с последующим утверждением общим собранием колхозников. Установили зарплату 88 трудодней в месяц. И так с середины мая 1958 года я стал членом колхоза “Память Ильича”.

Мою учебу и мой диплом ученого агронома я должен был практически применять, работая с коллективом колхоза. Надо было начинать. Работать выходили рано, где-то в 6 часов уже на наряде. Давался он обычно председателем колхоза Конаныхиным по всем отраслям производства колхоза, в том числе и полеводству, где я, как агроном, имел основное влияние через своих бригадиров и колхозников, работающих в растениеводстве. Практически я должен был применять свои знания. Но так как шел обложной дождь, объявили выходной и это был уже 17-ый. Не досеяна была свекла сахарная 150 га, вика-овес на сено, не начинали еще кукурузу сеять, а она сеялась в колхозе в первый раз и на большой площади и притом квадратно-гнездовым способом.

Мне как будто кто-то сказал: “Проверь ядохимикаты, особенно их хранение”. Перед отъездом из института нас собрал зав. кафедрой по экономике профессор Сорокер. Нашу 4-ю группу. Она у нас была интернациональная: русские, грузины, греки, армяне, украинцы, осетины, кабардинцы, ингуши. Русских 50%. Прочел нам лекцию, как правильно войти в курс дела производства в колхозе или в совхозе.

Лекция была чисто практическая без прикрас, так что в моей работе многое совпало. Он особенно обратил в лекции внимание на использование и хранение ядохимикатов и удобрений. Он привел ряд случаев в колхозах о смертельных исходах при неправильном применении и хранении ядохимикатов.

С питанием я договорился с Федором Ивановичем, что ежемесячно я должен отдавать 50 кг зерна, т.е. в год 600 кг любого зерна, которое будут давать в колхозе. После обеда, я пришел в бухгалтерию колхоза, поднял все документы о ядах и удобрениях, начал сверять документы в бухгалтерии и у кладовщика Седунова Павла, и наличие фактическое ядохимикатов в кладовой. Все документы подтверждали наличие ядов, особенно “фосфида цинка”, малейшая доза которого смертельна для человека. Он хранился в плоских зеленых банках, похожих на противотанковые мины.

Составляю акт в трех экземплярах и все яды опломбирую подписью кладовщика и моей. На следующий день погода начала проясняться, работать в поле как минимум два-три дня будет нельзя – грязь. Выбираю себе мотоцикл. Завел тяжелый М-72. Только тронулся, он меня как потянет под культиватор. Это явно кто-то хотел, чтобы я его не взял. И действительно, после этого я взял ИЖ-56.

Показали лошадь, седло, линейку, упряжь, сани. Права на вождение мотоцикла у меня были, но оказалось, что я их или забыл где-то в общежитии, или потерял. Как только подсохло, начали сеять свеклу и остальное. Перепроверил норму высева семян на посевных агрегатах. Все сделал по-своему, делая отметки или замеры. Находились умники, сбивали мои отметки.

Начал обучать трактористов и женщин, которые будут сеять кукурузу квадратно-гнездовым способом. Объездил и сравнил границы колхоза с картой. В пяти местах другие колхозы, особенно колхоз “Им. Сталина” сеяли поля нашего колхоза. Всех агрономов предупредил, что уборку будем делать пополам. Все согласились. Территория колхоза составляла где-то 4500 га, в том числе пашни 3500 га. Было три полевые бригады: центральная бригада Толмачева Ивана Николаевича, выводившего на работу колхозников около 100 человек. Вторая бригада – “Задкоп”, бригадира Малахова Михаила Михайловича – 90 человек. Третья бригада – хутора Меловского, бригадир Кретов Василий Иванович, 120 человек. Он больше всего мне нравился – исполнительный, не пьющий.   

Посеяли свеклы 380 га. Приступили к севу кукурузы – “Царицы полей”. В каждой бригаде по одному агрегату, трактор МТЗ-2 в двух, а в “Задкопе” КДП-38, тракторист Буздыханов Георгий. Наладив сев кукурузы в первой и третьей бригадах, примерно в 9.30 утра начал налаживать сев кукурузы во второй бригаде. Сеялки квадратно-гнездовые, новые, их никто в колхозе не видел и практически не применял. Мне пришлось их по ходу дела изучать.

Женщины – колхозницы размотали с барабана мерную проволоку в длину по гону 500 м. С обоих сторон натяжные станции, натянули мерную проволоку. Буздыханов, тракторист, подъехал с сеялкой к мерной проволоке. Проволоку заложили в узлоуловители и начался процесс сева.

Я отбыл на квартиру на обед на мотоцикле, потом в другие бригады. Приезжаю к концу рабочего дня к Буздыханову, а трактор его и он сам находятся в центре первого участка (25 га), а проволока смотана в катушку. Женщин нет. Я спрашиваю: “Вы что, уже посеяли участок?“- “Давно Вас ждем. Женщин я отпустил”. “Ты что, все поле посеял в круговую? Ну, ты даешь”. Приезжает Пред на “Москвиче”: “Ну, агроном, показывай квадраты посеянной кукурузы”. Я отвечаю: “В первой и третьей бригаде получились квадраты, а здесь не получились – поле с плохой конфигурацией”. А за квадраты, если они не получались, нагоняй получал агроном. Пришлось сопровождать и показать им сев в первой и третьей бригаде. А Буздыханову сказал, что он будет сам это поле обрабатывать. Так я включился в постоянную административно-агрономическую работу – ни выходных, ни проходных. Писем с Кавказа не получал, только изредка от родных. Жена один раз прислала письмо, что может быть она приедет на каникулы в августе. Но потом получил от тещи Валентины Михайловны письмо, что Нина уехала со студентами на целину.  

В конце мая терпение мое кончилось из-за потрав личным скотом жителей хутора Истобное. Заезжаю на хутор, когда они выгоняли свой скот на выпас рано утром с бригадиром Толмачевым. На полях его бригады чужой частный скот доходил до бригадного домика от хутора 2 – 2.5 км и уничтожал посевы озимой пшеницы. Толмачев говорит мне: “Вы с ними ничего не сделаете, травили они хлеб и будут травить”.

Звоню председателю Райисполкома Попову Александру Петровичу: “Мне нужна Ваша помощь,”- и рассказал о потравах частной скотиной из хутора другого района. “Что тебе нужно?” – “Три милиционера на три дня на всякий случай”. Через два дня я получаю эту помощь.

Рано утром я с бригадиром поехал на хутор км 4 от Мелового и предупредил людей. Вышел из толпы участник войны без ноги на протезе: “А что Вы сделаете, гоняли, и будем гонять?” Когда все разошлись, мы познакомились с участником ВОВ.

Он завел меня в хату — беднота страшная. На стене фотографии: “А кто это на фото?” – “Это мой сын”. “А где он работает?” – “В Крыму, агрономом”. Жадов – фамилия участника ВОВ. Спрашиваю: “Как поступил бы Ваш сын в этом случае?” Он сказал: “Наверное, также, но пасти скот негде, все по порог вспахали”. Напоследок я попросил его не гонять свой скот. Проходит два дня, скот к двум часам дня дошел до бригады. Александр Петрович прислал 10 милиционеров. Загнали скот в базы, подвезли корм. Все как надо.

К вечеру приходят, приезжают хозяева: “Где наша скотина?” “Вот она, видите?” – говорю. Приносите штраф за потравы по 100 рублей и нанесенный убыток по 50 рублей за каждую голову.

Люди, отругавшись матом, пошли открывать запоры. Но оттуда вышел милиционер и быстро их успокоил. Потом все подошли к нам, ко мне и двум милиционерам. Никто: ни председатель колхоза, ни бригадиры, и даже муж бухгалтера колхоза, Ольги Павловны, не пришли. Участковый, наше местное начальство — все друг другу родня. Они честно пообещали, что больше потрав не будет, и если чья корова и молодняк попадется, можно грузить на мясокомбинат. Все довольны, и я в том числе. С тех пор ни разу скот на полях не появлялся.

Но среди хороших людей были и негодяи. Граница – межа между колхозом “Память Ильича” и колхозом “Сталин” состояла из двух лесополос, а посередине ровная дорожка. И вот однажды по осени в этом краю работали наши трактора, пахали зябь. Я приехал к ним в ночную пересмену. Бричка с дневными трактористами увезла их на отдых домой. А я решил ехать по меже по этой дорожке уже с включенными фарами.

Ехал км 40-45 в час между лесополосами. Вдруг впереди я увидел проволоку четверку на уровне моей шеи и едва успел пригнуться. Я, наверное, родился в рубашке. Это уже был третий случай на мотоцикле. Мне нужно было по делам съездить в Богословскую МТС. Я все уже сделал, это было в июле. Подходит ко мне Валя Зикеева, девушка из Мелового. Она работала библиотекарем в Богословке при МТС в 5 км. от нас. Попросилась подвезти ее домой в Меловое. Я сказал, что заеду в третью бригаду, хутор Мелавский, к бригадиру Кретову, потом домой. Она согласилась, и мы поехали. Надвигалась гроза. Прибыли мы в хутор. Я нашел бригадира, сказал, что надо и быстро едем в Меловое. Скорость до 80 км/час. Дорога хорошая грунтовая. И вот уже при спуске около правления колхоза как польет дождь и впереди ударила молния. Мотоцикл заглох, Валентина слетела с мотоцикла, изорвав все платье. Я успел поднять правую ногу и мотоцикл оказался подо мной и юзом пополз метров 10 -15 в грязи и потом остановился. Бросив мотоцикл, я пришел в правление, а Валентина рядом жила.

Второй случай — поехал на пахоту зяби. Проверил качество и глубину пахоты. Готовили почву на следующий год под свеклу. Возвращаюсь уже темно. Вижу лошадь с жеребенком-позднышем пасется. Лошак испугался и на свет. Я вправо. А местность еще не знал. Бурьян. Я угодил прямо  в старую силосную траншею. Мотоцикл в старый силос, а я головой в стенку земляную. Благо это случилось недалеко от квартиры, еле дошел. Федор Иванович собрал людей, вытащили мотоцикл. Я неделю валялся.

И последний случай с мотоциклом в колхозе “Память Ильича”. Конаныхина снимают с поста председателя и выбирают по рекомендации Райкома партии Коваленко Алексея Петровича. Он переночевал со мной в отведенной мне комнате. Утром встает. Он тучный человек, но при том свежий. Его блохи сильно искусали: “Толик, как живешь ты? Немедленно поменяй квартиру”.

Меня приняли Ивашовы. Василий Никитович – продавец магазина “Райпо”, который был рядом и Мария Матвеевна – учительница. У нее один глаз был искусственный. С ними жила еще пожилая сестра Марии Матвеевны. Было у них две девочки Света и Ира, учились в школе. Очень добрые и хорошие люди, спасибо им. Условия оплаты те же, но жить можно было более культурно и в чистоте.

Да, я забежал вперед. Так вот, насчет еще одного случая аварийного на мотоцикле. Однажды, Алексей Петрович, председатель колхоза, сказал мне: “Ну-ка, Иванович,” – он меня так называл – “повези меня, где ты посеял горох наружу”. Поехали. Он сзади. Действительно, где-то около гектара у дороги я пока не смог заделать в почву горох, а он же белый и виден с дороги, а причина — культиватор не смог взрыхлить зимнюю дорогу. Потом я его заделал, перепахал мелко плугом. Так вот едем, скорость 60 км/час. Смотрю, впереди черная полоса поперек. Я не подумал, что это грязь от прошедшего дождя. Влетаем в грязь, Алексей Петрович, как бревно, шлеп в грязь, так, что лопнули брюки на ягодицах. А я, как обычно, сидя на боку мотоцикла, прополз метров 10.

“Поворачивай назад. Чтобы я когда-нибудь ездил на твоем мотоцикле… Пропади пропадом “. Отвез его домой переодеться. Сказал: “Не приезжай. Иван сделает “Москвич”, тогда поедем”. Еду тоже домой, смотрю, идет Литвинов Владимир Иванович, секретарь бюро колхоза. Он директор начальной школы. Я говорю: “Садитесь, Владимир Иванович, я Вас подвезу”. Он сел: “А где едем?” – “В Райком партии” – говорю – “Вы же доложили Коваленко, что я посеял горох наружу. А я скажу Манюхину или Саенко (секретарям Райкома), что Вы мешаете мне работать”. “Нет, нет, не надо туда ехать” – “Тогда слазьте с мотоцикла”. До этого нас специалистов и секретарей всех колхозов собирали и Манюхин, а он был матершинник: “Если кто Вам будет мешать, а не помогать, с заявлением ко мне”.  

 Однажды в сентябре 1958 года иду в правление колхоза рано утром на наряд. Смотрю по улице валяются дохлые гуси и утки. Это было около амбаров, где я жил в первой бригаде. Там были и моей хозяйки 10 гусей. Иду дальше. Во второй бригаде лежат дохлые овцы, штук 15 и много гусей, курей и уток, лошадь киномеханика. Перед правлением разъяренная толпа людей, у которых погиб скот и птица. Они хотели на меня напасть, но участковый не дал им это сделать. Литвинов уже сообщил людям, в Райком партии, что агроном потравил скот, птицу, граждан. Оттуда сообщили: “Ждите, в колхоз приезжает работник КГБ из области, Мачин – майор”.

К трем часам подъезжает Мачин и начинает допрашивать меня. Хотя прекрасно знал, что яды числятся за кладовщиком Седуновым Павлом. По всем заданным вопросам я ему ответил. Запомнились особенно два. Первый: “Вы давали наряд на внесение каких-нибудь ядов в поле и в амбар для приманок?” – ответ был отрицательным. Второй : “У Вас есть документ на хранение ядохимикатов,” – я ответил: “Есть,” – и показал акт на ответственное хранение ядохимикатов, особенно “фосфида цинка”. Их три экземпляра: один в бухгалтерии, один у кладовщика Седунова и один у меня. Поехали смотреть, где хранятся яды, прибыли на место.

Довольно прочный рубленый амбар был замкнут опломбированным замком. Все коробки с пломбами были целы, нетронуты. Приехали к правлению колхоза, майор Мачин сказал Литвинову и Коваленко, что агроном к гибели животных и птицы не имеет никакого отношения. Сел в машину “Победа” и уехал. Председатель колхоза Коваленко А.П. объявил это колхозникам и добавил, что сейчас с района приедут следователи милиции и будут разбираться.

Работая в другом колхозе председателем, я однажды встретил бывшего кладовщика Седунова в г.Губкине и спросил: “Был суд,  виновного нашли? “ Он ответил: “Нет, не нашли виновных”.

Прошло много лет, а виновными были бригадир и бывший агроном и кладовщик. Дело в том, что кладовщик отпустил агроному яд по накладной для изготовления приманки против мышей. Агроном должен выдать по весу изготовленную приманку ответственному колхознику, который вместе с другими будет разносить по озимым ранней весной. Агроном и бригадир не проконтролировали, чтобы колхозники разбросали всю приманку по определенным правилам на полях. Колхозники занесли остаток яда в худой амбар кладовщика. Кладовщик не знал, что в его амбаре отрава – яд – фосфид семечки с постным маслом, и засыпал подсолнечником. А гуси долб, долб. Семена сыпятся, их едят, вот и наелись. Я Седунову: “Слушай, а если бы дети” – “Вот тогда нам была бы амба!” – ответил.

Пошла уборка зерновых. Урожай получили неплохой в сравнении с другими колхозами. Зато кукуруза удалась на славу. Особенно на участке, где Буздыханов посеял ее в круговую. Высота ее доходила до 3.5 метров, а какие початки… Силосные комбайны не могли ее убирать. Было заготовлено много силоса.

Уборка шла в конце августа, потому что 5-8 сентября температура может опуститься ниже нуля: кукуруза сразу замерзает, высыхая, и может пойти только на грубый корм.

Поля были изрезаны оврагами и балками. Возле с.Мелового исток речки Орлик, которая впадает в реку Оскол. Почти не было квадратных полей – то круглые, то овальные, в общем разной конфигурации. Была вспахана зябь. Шли подготовительные работы под урожай 1959 год. Вывоз навоза, снегозадержание, сортировка семян. Выдали на трудодень 800 гр. пшеницы и 200 гр. ячменя и по 15 копеек на трудодень. Я, кроме всего, получал дотацию от государства 800 рублей. Можно было купить один костюм. Люди выживали, кто как мог. Кто-то держал скот, кто-то выкручивался с кормами, подворовывали. В основном держали скотину и птицу трактористы, комбайнеры, шофера, работники ферм. Шофера, трактористы, комбайнеры получали также зарплату от МТС,  колхозники только зерно из колхоза. Выращенный урожай зерновых и сена, кроме свеклы и кукурузы делился приблизительно в процентах так:  

  1. Государству – госпоставка – 35%;
  2. МТС – за работу тракторов и комбайнов – натура – 37%;
  3. Семена – 3%;
  4. Фураж – скоту – 10%;
  5. Зерно – хлеб колхозникам – 15%.

      При неурожаях ущемлялись колхозники и им не давался фураж для колхозных буренок, а Верх требовал молоко. Так вот, когда я приехал на следующий день, на ферме, что была в задах Ивашовых огородов, стоял дикий рев голодных коров. Травы еще не было, снимали с крыш коровника солому и кормили доеных коров. Идя в обед на квартиру, я заглянул в коровник. Коровы ели солому с этого коровника, а десяток были подвешены на веревках.

Спрашиваю: “Почему?” – а потому что если корова ляжет, она больше не встанет. Инвалид войны Копьев пригласил меня в гости посмотреть, как он, наш защитник, живет. Обмазанная коровяком хата, детей куча и двое девочек уже рослых, одеты в какое-то рванье, остальные копошатся в грязи. Беднота, и еще раз беднота. И таких в колхозе — большинство.

В январе 1959 года Богословская МТС по решению Совмина СССР начала продавать трактора, комбайны с/х технику в кредит обслуживающим колхозам. Колхоз принял всю технику от МТС и трактористы, шофера и другие стали колхозниками.

Нина еще в конце сентября написала одно письмо и уже было видно, что желания приехать ко мне у нее нет. В начале февраля 1959 года получаю отпуск и еду к родным, которые еще жили в Ардонском совхозе. Отец работал зав. МТФ, мамка – сезонно работала гектарницей, т.е. весной получала гектар каких-нибудь овощей и работала на нем: полола и убирала. В основном, работала на овощах. Я хотел разобраться со своей семьей.

Не давая телеграммы, приехал сначала в совхоз к родным. Отдохнув дня три, поехал в Орджоникидзе на Заводскую 3. К вечеру на попутных еле туда добрался. Иду до “родной калитки”, смотрю около ворот стоит парочка и целуются. Я прошел мимо и увидел свою любимую в объятьях. Не стал тревожить их.

Зашел к теще в квартиру № 3. Сказал: “Здравствуйте, Валентина Михайловна и Павел Михайлович”. Они сидели за столом, о чем-то беседовали. Я попросил отдать мне кое-какие личные вещи. Они отдали, тесть начал просить остаться переночевать. Я им сказал: “Спасибо,” – и ушел. Когда я выходил из общего двора, Нина не обратила на меня никакого внимания и продолжала стоять в обнимку с ухажером.

Пошел я к ребятам, которые жили на Ломоносова, 7, переночевал. Утром подал заявление на развод в газету Социалистическая Осетия, и уехал домой к родным в совхоз. Получаю повестку в народный суд пригородного района. Являюсь в суд, встречаю Нину Павловну Одинцову — в течение трех лет “уважаемого и любимого человека” Поздоровались, сели напротив друг друга, судья между нами. “Почему подал заявление?” – спрашивает судья. Отвечаю: “Характеры разные”. У нее спрашивает: “А Вы желаете поехать работать к нему и жить с ним? Ведь Вы оба молоды, Вы оба нужны как специалисты в селе”. Ответ: “Нет”. “Но я не могу Вас развести, потому что нет причин к этому. Если хотите чтобы Вас развели, Вам нужны веские причины для развода уже в Верховном суде”.

Наше дело разбиралось до 10 часов. Явился в Верховный суд и написал заявление о разводе. Получив повестки, я передал их Одинцовой Н.П., матери и тестю. На следующий день Верховный суд развел, учитывая справку, что Одинцова Н.П. осталась нетронута. Прочитали акт о том, что я оказался к половой жизни не пригоден. С этим актом я и уехал.

Зачем понадобилась справка о честности моей любимой? Ей было необходимо иметь штамп в паспорте. Поэтому она после свадьбы меня мучила под руководством тещи. Все быльем поросло. А любви, я узнал, вообще нет. Есть только взаимная привязанность разных полов. Эта привязанность длится до определенного времени, а потом рвется. Она может принудительно продолжаться – дети, увлеченность в работе и т.д.

Приезжаю в станицу Павлодольскую в гости к своим родственникам, бабушке Соне, тете Ане с дядей Федей, дяде Коле с Марией Васильевной. В станице на базе строительства канала Терек-Кума и Павлодольской ГЭС открылось множество предприятий и участков. Люди получили работу. Быстрыми темпами шло строительство поселка Теркум, который примкнул с востока к станице. По станице пошла вода для полива. Станица расширилась и добротно строилась.

Я оказался свидетелем трех направленных взрывов. Течение Терека было изменено. В гостях у Кущенко (Николай Иванович, Мария Васильевна, учительница моя в 4 классе, сестры двоюродные Рая и Галя), я встретил Коноплянникову Валентину, с которой учился в первом классе. Она на год меня старше.

В разговоре она спрашивает: “У Вас в городе Губкин есть работа”. Я ответил, что город молодой, строится, открыт Лебединский рудник. Все связано с добычей железной руды открытым способом. Именно к праздникам 1 мая и 9 мая – дню победы 1958 года была первая погрузка железной руды, взорванная накануне. А глыбу руды, от первого взрыва, поставили на въезде в город.

Побыв в гостях у родственников в Павлодольской, вернулся в совхоз Ардонский к мамке и отцу. Встретился с Любой. Муж ее был в армии. Было неудобно обижать друга, но природа есть природа, и я еще раз проверил себя на годность. На следующий день отъехал к месту своей работы.

В начале марта 1959 года прибыл в колхоз “Память Ильича”. В таких случаях, какой со мной произошел в личной жизни, много направлений возможно в дальнейшей судьбе. Один из них: утопить все в алкоголе. Стать алкоголиком. Уже было начал пить вонючий самогон из сахарной свеклы. Остановила меня работа, которой было не початый край. А если работы не было, скажем дождь, я находил себе другое какое-то занятие.

А вокруг в это время в свободное время гудело почти все село, особенно в праздники (престольный в Меловом Июдин день, два раза в год, все религиозные и советские праздники). Пили многие жители по-черному. Отходили, чтобы начать работать, по три-четыре дня, а некоторые были потом долго в запое.

Пили в основном беднота, а тех кто имел, хозяйство: курей, гусей, овец, коз, коров, молодняк, что положено было по Уставу и даже больше тайно, их было меньше. Им некогда было пить, и они-то в основном как раз хорошо работали в колхозе. Эти люди работали и в колхозе, и на своих приусадебных участках, а это 0.5 га земли.

Принимались карательные меры за невыработку минимума трудодней по неуважительной причине. Отрезались усадьбы, например. Колхозники не имели паспортов и не получали пенсий. Хоть хорошо работай, хоть вообще не работай, – одинаково. Любым способом отлынивали. К старости оказывались все равны в социальном отношении.

За почти год работы в колхозе на личном фронте связей с противоположным полом было почти ноль. Кроме нескольких. Первая встреча произошла с Таней, корреспондентом местной газеты. Она приехала, чтобы написать статью о квадратно-гнездовом севе кукурузы в колхозе “Память Ильича”. Я с ней на мотоцикле объехал все посевные агрегаты колхоза, и собирался ее подвезти к правлению колхоза. Но она попросила ее довезти в село, где живет у родных.

Село “Стретенка” км. в 10. Я согласился. Не доезжая до села, она попросила остановиться, что я и сделал. Она вошла в лесополосу и пригласила меня. Начался первый роман. Я ее раздел – все прекрасно. Одно но, конопатое все тело. Рыжая. И у меня отпала всякая охота дальше продолжать: “Таня, я забыл, что будет заседание правления,” – говорю ей, оделись.

Я довез до села. Попрощавшись, мы разъехались, пообещав, что в будущем встретимся. На этом все вскоре и закончилось. Она, слава богу, уехала в Москву учиться. О ней после много был наслышан.

Второй случай, Мария Матвеевна, хозяйка квартиры, просит отвезти племянницу лет 17 в Коншино, в училище маслоделов в км. 25. Зима, декабрь 1958 год. Погода вроде хорошая. Я запряг лошадь свою закрепленную, дали нам большой тулуп – шубу. Отъехали только 5-7 км. началась пурга. Мы завернулись в тулуп. Температура понизилась. Ветер. Она обняла меня, прижалась, и так мы приехали в село. У меня все было готово, но я был верен своей Нине. Привез ее домой. Родные ее просили меня заночевать, но я не согласился. Спасибо лошади. Она сама нашла дорогу в Меловое, а так я мог бы заблудиться в пурге.

На Иудин – день, мая месяца, 1958 года иду от правления с дежурства, мимо дома инвалида Дронова. Выходит женщина. Симпатичная. Черные как смоль волосы. Глаза, брови, лицо белое. Зазывает меня. Вроде трезвая. Зашел. Муж лежит пьяный – храпит. Она сходу в другую комнату. Начала меня раздевать. Я аж испугался. Пока она раздевалась, я одел брюки, костюм и сорочку, и удрал. Она оказывается работала в Губкине. Приехала на праздники к мужу. 

Готовился к весеннее-полевым работам. Составил план работ и затрат. Все посчитал теоретически на бумаге. Осталось применить его на практике. План правление колхоза утвердило. Вдруг узнаю, что организуется новый район Губкинский, а колхоз “Память Ильича” будет относиться к Скоророднянскому району. Вечером уборщица приносит повестку, чтобы я завтра утром был в районе у председателя Райисполкома Попова А.П.          

Да, я забыл, что ко мне в конце апреля приехала Валя, я и не ожидал гостей. Телеграмма: “Встречай. Валя Конопляникова”. Я встретил. Она поселилась со мной в квартире у Марии Матвеевны. Матвеевна говорит: “Стелить одну постель?” Я говорю: “Нет, она приехала устраиваться в город Губкин на работу. Пробудет три дня и поедет устраиваться в город”.

Приехал в Райисполком к Попову А.П. — а он уже узнал, что ко мне вроде приехала “жена”. Я ему, как есть на самом деле, рассказал все. Он мне говорит: “Завтра к вечеру подъедет грузовая машина из колхоза “Новый мир”, и ты переезжай в этот колхоз. Председатель колхоза Елисеев Иван Петрович знает”.

Сапрыкино Белгородской обл.
Сапрыкино Белгородской обл.

Вечером 3 мая 1959 года я очутился в селе Сапрыкино, остановился у старушки Тулиновой (дразнили Майоршей). Бедная хатенка под соломой, правда, чистенько и опрятно. Земляной пол, животины не было никакой.

Первую ночь я спал на своей раскладушке, а Валентина на кровати, которую Анна Ивановна выделила. Началась новая и вроде семейная, и рабочая жизнь. Я отменил запрет на личную жизнь. Кроме работы, мне прибавилась еще и забота о человеке другого пола. Валя была красивая, стройная блондинка. О поездке ее в город устраиваться работать вопрос уже не стоял. Условий житья-бытья никаких, точно также как и в Меловом. Отличие только в том, что в Меловом были блохи, а здесь нет. Бедно, но чисто и порядок.   


Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7

Моя жизнь. Кущенко А. И. Часть 2

Кущенко А. И.
Кущенко Анатолий Иванович

Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7

Прежде, чем начать описывать свою жизнь в период Великой Отечественной войны, опишу родословную свою по матери и отцу.

Мой прадед, Кущенко Павел Терентьевич, как говорил отец мой, проживал в городе Моздоке, там и работал. Отец жил у них и учился в Кирилло-Мефодиевской гимназии, которая расположена около старого дуба, огороженного цепью (“…златая цепь на дубе том” Пушкин), ему более около 300 лет. В гимназии в начале урока все пели “Боже, царя храни”, а тех, кто плохо пел, лишали чаепития.

По нашим понятиям прадед работал там завхозом. А уж прадеда отец, прибыл в Моздок, видимо, в 1878 году с Воронежской губернии, село Кущевка, сейчас оно в Белгородской области. В этом селе многие жители с фамилией Кущенко.

Кущенко И. П. с с упругой Ириной Александровной.

Дед мой, Кущенко Иван Павлович окончил эту гимназию. Где он получил дальнейшее образование, я не знаю, но далее он становится первым учителем из бедноты. Его свидетельство сохранено в музее города Моздока.

Кущенко не были казаками. Но, как уже говорилось, в 1913 году дед тонет, а в 1914 году вдову Кущенко Ирину Александровну с тремя сыновьями Казачий Круг принимает в казачество, и им оказывают помощь в приобретении жилья. Ирина Александровна получила надел земли, которую потом сдавала в аренду.


Мать отца, урожденная Гусева. Мы часто ходили вместе с ней в гости к Гусеву Ивану Александровичу. Он 45 лет был учителем математики и завучем в Павлодольской сельской школе. Он был очень строг, честен и давал хорошие знания по математике 5-7 классов. Его помнят многие поколения станичников. Кличка у него была Гусь. Офицер царской армии.

С директором школы М.Ф. (Филя) они не ладили, хотя тот был тоже офицером царской армии. Он же и первый председатель Совета.

Мой прадед был прямой и честный, а Щербаков – хитрый и “всех умней”, видимо ему это удавалось.

В будущем двоюродный дед Гусев Иван Александрович будет встречаться в моей жизни почти до конца своих дней.

Взрослели дети Ирины Александровны. Отец – 1906 года, дядя Коля – 1904 года, и дядя Петя – 1908 года. В дальнейшем, после революции казаками они не стали.

Отец вырос в Моздоке у своего деда (Павел Терентьевич). Дядя Коля был секретарем комсомольской ячейки станицы и служил в ЧОНе (видимо, молодежный отдел ВГПУ или ВЧК), носил оружие (наган) в период с 20 – 24 года. Дядя Петя в 12 – 13 лет нечаянно застрелился из оружия брата. Земля им была не нужна.

С 24 года отец был комсомольцем. Видимо, он и дядя Коля, много знали о проделках большевиков в расказачивании казаков, и по всему были честными свидетелями в судебных процессах (тройки ВГПУ или ВЧК), но оба говорили, что к 1925 году к власти пришли те же слои казачества, которые верили в коммунизм, чтобы не работать, а есть.

Отец закончил курсы трактористов в Новороссийске, куда из Америки прибыли тракторы “Форзоны”, и был одним из первых трактористов станицы Павлодольской.

Потом, не без помощи брата, дяди Коли, отец окончил курсы счетоводов и до войны работал в сберкассе, а затем в Совете – счетоводом, была такая должность. А брат работал председателем сельпо.

Родители мамки – род Родионовых пришел со среднего Дона в 1790 – 1800 годах, в это время часто направляли донских казаков к терским, передавать и перенимать опыт. Старинные казаки – середняки, имели две пары лошадей и пару волов и всю жизнь трудились на земле. Отец матери, Егор Васильевич, был из многодетной семьи Родионова Василия Андреевича, у которого было 9 детей: Егор, Павел, Максим, Влас, Андрей, Афоня, Иван, Мария, Липа.

Родионовы

У большинства казаков семьи были большие, и, в основном, мужского пола. Рождался мальчик – семья получала надел в две десятины. Работать было кому на 30 десятинах (это больше, чем 30 гектаров). И станица росла, расширялась. Крыши в основном были черепичные, а красивые дома деревянные и кирпичные.

Пик развития станицы пришелся на период после пожара. Станица почти полностью сгорела в 1880 год. Немцы своей пожарной техникой спасли деревянную церковь от пожара. Старые люди по воспоминаниям своих родных, рассказывали, станица горела во время уборки урожая, была страшная жара. В станице почти никого не было, все были на уборке урожая, а земля у казаков была под речкой Курой (25 – 50 км.). Камышовые и соломенные крыши были в основном у иногородних и неработающих казаков, лентяев и пьяниц. С приходом Советов станица начала пустеть.

Родионовы были середняками и во времена НЭПа, благодаря своему труду на земле, жили зажиточно до 1929 года. С 1929 года началось раскулачивание и “добровольный прием в колхозы”. Родионовы свели коров, волов и лошадей в колхоз, а потом ходили и плакали, когда их животные от “хорошего ухода” сдыхали. Землю отобрали, все было национализировано. Все семьи казаков жили в постоянном страхе быть высланными. Я уже говорил куда. И вот настал момент высылки семьи Родионова Егора Васильевича за то, что он держал работника, хотя и отдал “добровольно” в колхоз, все, что нажил. Моей мамке Александре было уже 17 лет. У Егора Васильевича была многодетная семья: Саша, Саня (мать), Миша, Тимофей, Петр, Николай и Анна.

В это время мамка дружила с Мещеряковым Ф. Е. и уже должна была быть свадьба, но в судьбу матери вмешивается комсомолец Кущенко Иван Иванович. Он предложил такую сделку: если Родионов Егор Васильевич (дед мой) выдаст Александру замуж за него, то Родионовых раскулачивать не станут. Мамка отказалась, но дед приказал и, так сказать, заставил только через церковь, играть свадьбу. Отец тайно договорился со священником, и они рано утром обвенчались в большой церкви.

Когда об этом узнал брат отца (ему доложили), дядя Коля исключил отца из комсомола, и они долго еще оставались в плохих отношениях. Сам дядя Коля был женат на богатой Марии Васильевне Соловьевой, но без венчания. Мать отца нас не любила, не любила своих снох и жила в большом доме одна. Она имела большой сепаратор и перегоняла молоко от населения.

В общем, к началу Великой Отечественной войны станица была разрушена, и появилось много пустых усадеб (пустырей). Станицу можно было пересечь пешим порядком.

В 1941 году пошел в первый класс. В сентябре 1941 года было тепло и светило солнышко. Нас построили перед школой (она до сих пор стоит, и класс сохранился), рассказали про войну и про нашу непобедимую армию, которая бьет врага.

Первая учительница – Хохлова Наталья Николаевна (Канарейка). Моя соседка, а все сидели с девчонками, получила на уроке отлично, и ей на парту учительница поставила красный флажок. Я отнял его у девчонки, Садовенко Нины, и поставил себе, за что должен был привести в школу мать. И в первый раз мать меня отлупила. Началась моя сознательная детская жизнь. В школе проучишься, приходишь домой – делаешь уроки. Потом — что мамка поручает и при том быстро: воду носить из речки (протока из Терека), чтобы корове и самим пить. Отстаивали воду и пили. Ходили по воду с километр, а около речки спуск был крутой – метров 100 – и вот втянешь два ведра на коромыслах вверх, а потом несешь домой метров 800 и так каждый день.

Летом нагрузка увеличивалась в десять раз, а часто и больше (полив на усадьбе). Работу делал быстро, потому что потом мамка отпускала на “улицу”, так она говорила, т.е. была какая-то заинтересованность. У мамки нас было трое, и все после школы выполняли ее задания. А заданий и поручений было много, особенно летом. На усадьбе 8 соток и прихватывали пустырей соток 15. Копали ночью. У мамки и у меня вилы, у Валентина лопата и у Любы маленькая лопата. К труду приучали рано, мне было — восемь, Валентину — шесть, Любе — пять лет. Идем на работу, мимо нас председатель станичного совета, Морозов Иван Семенович (инвалид гражданской войны, хромой), кричит:

– Шурка (матери), я тебе за захват земли отрежу основную усадьбу по порог!

У большинства отрезали усадьбы, но нас не трогали. Он хорошо знал отца. Вот страна была! Земли полно пустует, люди голодают, а улучшить свое положение с питанием им не дают.

В основном занимались выращиванием табака, лука, чеснока. Из табака приготовлялась махорка, ее продавали, меняли, этим и жили. Картофелем всегда были не богаты, сажали овощи, и все это поливалось. Был на дворе колодец, метров 8-9 глубины, но вода была соленая, горькая, не пригодная для питья и полива. Виноград и сады были только в колхозах, а свои сады были уничтожены, потому что на каждое фруктовое дерево и куст винограда был налог.

Опишу технологию выращивания табака – труд тяжелый, которым занимался всю детскую жизнь. Делали парник на две рамы и в конце февраля сеяли в парник табак. Парник был теплый, подогревал пространство под рамой навоз, особенно конский, разлагаясь, он давал тепло. Табак всходил под рамой, его освобождают от сорняков – это кропотливая работа. Вот сидим трое, аккуратно вырываем сорняки. Все пацаны бегут на улицу, а ты выполняешь задание матери. Выращенную рассаду весной (в апреле) высаживаем в грунт. Почва уже вскопана. Рядки делаем тяпкой, заостренным колом – лунки, заливаем каждую лунку водой с Терека.

До немцев было очень трудно таскать воду. После немцев у нас появилась, не знаю откуда, видно немцы оставили, 200 литровая бочка из-под бензина, оцинкованная, с обручами. На горке стоит наша бочка, натаскаем в нее воды с речки и катим ее до нашего участка земли. Поливаем табак, каждое растение, и не дай бог засохнет. Мамка, как эксперт, узнает причину гибели растения, подвело что-то, рассада плохая или же не полито, вот за это нам попадало. Поливаешь, делаешь прополку, больше месяца упорного труда. Вот уже цветет табак, опять начинается кропотливая работа. Разрезаешь его вдоль стебля, стоит так три дня, срезаешь стебель, перевозишь домой во двор, складываешь в кучу, чтобы пропарился, но не сгнил. Потом развешиваем в тени каждый стебель, высохнет немного, отделяем листья от стебля, отдельно сушим. Лист должен не пересохнуть. Потом листья складываются пачками. Высохшие стебли рубим в колоде заостренными лопатами, табачная пыль забивала все отверстия, какие есть у человека. Рубленые стебли смешиваются с протертыми сухими листьями, в конце концов, получалась курительная махорка.

Опишу еще одну работу, которую мы выполняли. Угля не было, дрова таскали из леса. Наберешь сушняку в лесу, сложишь в кучу, делаешь закрутку из сведины или вербы, и стягиваешь кучку-вязанку. Поднимешь на спину и тащишь домой два километра. Обязательно тебя встретит лесник и проверит – не дай бог найдет живой сучек – отберет дрова и плати штраф. Поэтому лес был чистый, люди сушняк убирали. Лес не болел.

Вместо угля были “кизяки”. За год во дворе складывали навоз от коровы и молодняка, свиней, кур и всей живности, потом, где-то в августе, навозную кучу растаскивали, поливали водой и делали замес (т.е. ходили босиком по залитому навозу). Размешанный навоз закладывали в форму, делали как саман – длина 40 см., ширина 20 см., высота 10-15 см. Сушили и на зиму делали высокие кучи, как шатры. Этим саманом топили русские печи.

Первый класс закончил успешно – это май 1942 год. Война быстро приближалась к нашей станице. С 20 августа по 28 августа не было ни наших, ни немцев. В это время прилетят наши самолеты, осветят со всех сторон станицу и давай бомбить. Особенно отличились девушки на “У – 2”. Летят со стороны Грозного, поднимутся высоко, а потом заглушат двигатели и планируют на станицу, даже были слышны их песни. А потом хлопок – заработал двигатель – и пошло, поехало кружить по станице, которая была не защищена.

Конечно, девчат нечего винить, это виновата разведка. В первый день и ночь от бомбежки прятались в г-образной траншее, вырытой во дворе, покрытой деревянными воротами и настилом, засыпанным землей. Недалеко от нас бомба попала в дом, пробила его и в подвале оторвала женщине голову (Сторублевой дразнили). Не взорвалась. Утром прибежали, нам же интересно, пацаны, голова лежит в стороне, туловище отдельно – страшно и жутко стало.

Мамка видит, что наш окоп не выдержит бомбежку, пошли на ночь к соседям Сараевым, у них подвал бетонный. И вот всю ночь, стоя один в один с молитвой, старики, женщины, дети прятались от бомбежки. Как только летят самолеты, особенно тяжелые, кто-то кричит: “Тише, не разговаривайте, а то услышат”.

Двор станичников

Утром уходили домой ухаживать за скотиной. Была у нас корова серая, Зорька, у нее рога были как у тура, и бычок, Мишка, да три поросенка со свиноматкой, которую мы с мамкой пригнали с совхоза “Терек”. Свиноматки с поросятами были брошены, паслись около свинарников и люди приходили и забирали их. Вот и мы пригнали оттуда свиноматку с тринадцатью поросятами. Жара была страшная. Свинья чуть не сдохла. Десять поросят раздали людям, а троих оставили.

В небе над станицей почти каждый день завязывались воздушные бои. Летят наши “ТБ-3” по три штуки, видимо бомбить железнодорожный разъезд. Их охраняют 10-15 истребителей “И-16”. И над Павлодольской завязывается бой. Два немецких мессершмидта залетают в нашу армаду и поочередно расстреливают наши самолеты “И-16”. Летчики на парашютах опускаются на землю, а большинство летчиков погибло от иностранных парашютов.

Запомнился воздушный бой 22-23 августа 1942 года, наверно, в эти дни. Влетают два мессера в нашу группу самолетов, загорается первый самолет истребитель “И-16”. Задымил в хвостовом отделе и пошел резко вниз. Пламя погасло, самолет вернулся в бой. И опять его догоняет мессер, расстреливает, загорается левая сторона крыльев. Он резко падает вниз, потом выравнивается и объятый сначала дымом, а затем пламенем на бреющем полете врезается в высокий берег реки Терек, между немецкой колонной Гнаденбурга и Сухотским. В 1960 году мать разбившегося, с Урала, просила показать место, где погиб ее двадцатидвухлетний сын.

В один из этих дней пошли за виноградом в колхоз “Ленинский путь”. Только вышли в степь, а виноград был на пути к железной дороге. И вот летят самолеты, завязывается бой над нашими головами. Нас было шестеро пацанов, вокруг ни ямки, ни куста, открыто все. Легли на живот, прижались к земле, и посыпались на нас бомбы. Земля дрожит, пыль, оглохли все. Так продолжалось минут 15-20. Слышим гул все дальше, дальше. Мы как рванули домой. Никого не задело. Мать как узнала, где я пропадал, сделала крепкую профилактику. Она всегда говорила: “Если тебя убьют, не приходи!”

Отступили наши бойцы. Вместе отступали цыгане и беженцы (евреи и украинцы). На поляне, около речки, разбили свой табор цыгане. Цыганки пошли побираться, а мы пришли посмотреть их жизнь. Подходит ко мне цыганка лет 15-16 и говорит: “Дай хлеба, погадаю!” Я дал ей хлеба, начала гадать: “Ты будешь самый счастливый человек. Будешь в начальниках ходить, и жена у тебя будет Мария”. Все совпало и даже последняя жена, правда, не Мария, а Марина. Рядом стояли два брошенных трактора “Универсал” и “СТ-3”. Вместе с цыганами мы закатили их в речку, чтобы немцам не достались, а оказалось, что у них такой техники, как наши тракторы и не было.

Немцы уже захватили Моздок, он от нас на востоке в 20 км. Черный дым заволок все небо. Чья-то авиация бомбила железнодорожный вокзал, нефтебазу и военный городок. Слышен был грохот, артиллерийская канонада. Где-то 26 августа стало тихо. Группа пацанов, в том числе и я, отправились в военный городок, который от станицы в 2-3 километрах, и увидели страшную картину: смешанные трупы лошадей и людей, разрушенные здания. Слышим, самолеты наши гудят, давай оттуда драпать. Они пролетели мимо, видимо на Луковский разъезд сбросили бомбы и вернулись. Почему-то мессеров не было.

Анатолий Иванович

В колхозе были брошены неубранные поля, которые кем-то поджигались – хлопок, (хотя он еще не созрел), кукуруза, виноградные сады, огороды, пасеки – для нас это было раздолье, до прихода немцев. В колхозе “18 Партсъезд” бросили полностью пасеку. Было правильно бы, конечно, раздать людям, и мы решили пользоваться пасекой.

Мы – это наша группа ребят: Петр Иванов, Василий Ефремов, я, Жорка Немчата, ну и наши “шестерки” Михаил Гопарев, Виктор Лысов и его брат Вовка (Кузя), он был маленьким, но бродяга и шкодун, и мой брат Валентин. Вот это, мы. Мне было – девять, Петьке и Ваське – десять, Жорке – девять, Михаилу и Виктору – семь, Вовке – пять, а Валентину – шесть лет. Иногда группа увеличивалась за счет других ребят. Все были соседи. Пасеку бросили с открытыми верхними крышками, ну, конечно, мы решили полакомиться медом. Напали на пасеку, поснимали рамки с медом и пчелами — уж они нам задали перцу. Все ходили пухлые от укусов пчел. А я и Валентин получили вдобавок от матери.

И вот однажды – это было 27 августа 1942 года, к вечеру, мы почему-то оказались рано в погребе у Сараевых, прибежала соседка и говорит: “Тетя Шура, во дворе у вас немец что-то ищет”. Мать домой, мы за ней. Подходим к дому, а ворот и калитки не было. Видим, кто-то тесаком с винтовкой ломает замок в дом. Подходим. Немец мамке что-то сказал дать по-немецки, но мать и так уже поняла, что нужно открыть дверь в дом.

Она открывает. Мать впереди, немец сзади, а мы трое за немцем. Открыл все двери – на кухню, в переднюю и в комнату бабули. Зашел в комнату бабули, на столе были у нее вареники. Он съел, а мы стоим. Походил, прошелся по комнате, открыл заслонку в русскую печь — там бабуля хранила в банках топленое масло. Литровую забрал: “Матка, война”.

Зашел в нашу комнату, открыл сундук, а там наверху лежали красные занавеси от дверей. Как схватит их — он думал, что это флаг, потом бросил. Мыло лежало туалетное, забрал: “Матка, война”. Посмотрел на столе фотографии. Одну взял – дяди Тимофея, а он на фотографии курчавый. “Июда”. Мамка говорит: “Нет, это мой брат”. Сказал: “Спасибо” – и удалился, куда, мы за ним не следили. Замкнули дом и отправились в “бомбоубежище”? подвал. В эту ночь сильно наши бомбили… Утром рано домой. Мамка корову подоила, и я выгнал корову и бычка на выгон. Пастуха не было, и коровы сами бродили по лесу. А бычок Мишка был у меня умница, позову: “Миша, Миша” – всегда выходил вечером с коровами из леса.

28 августа в 9 часов мы услышали сильный гул техники. Опять было тепло и солнечно. И вот по станице пошел слух: “Немцы наступают”. За одного убитого немецкого солдата, будет уничтожено сто мирных граждан. Гул нарастал, особенно на центральной улице, сейчас улице Гагарина. Тогда все почти было разгорожено, редко были даже плетневые заборы. И вот соседка в задах, тетя Маруся Хошева, кричит: “Шура, немцы…”. Мать бежит к ней, мы за ней – посмотреть немцев. Смотрим через плетень, первые двигаются три тяжелых мотоцикла с пулеметами, а впереди сидит наша шпионка в форме СС. Волосы черные, бусы янтарные, ее было видно метров с пятнадцати. Мамка как увидела ее и давай бежать домой. Валентин и Люба за ней, а я остался, мы уже все были здесь.

Вдруг они круто развернулись, начали быстро двигаться назад. Танк один, передний, выстрелил в сторону Ново-Осетинской, развернулся и быстро поехал назад. Около красной школы завязался бой, но продолжался недолго. Танки вернулись, их было штук десять, а мотоциклистов и шпионки не было. Мамка совсем пала духом, она только недавно поругалась с этой нищенкой – шпионкой. Танки остановились, а их было три больших, три маленьких танкетки. Из большого танка вылезает немец, затем другой, так и вышли все. Один залез на башню танка и закричал: “Кукареку”. Спрыгнул с танка и пошел по дворам, мы за ним. Приходит к нам “Кукареку”: “Матка, яйки, млеко!”. Мать говорит: “Млеко нет, видишь их трое, а яйца есть”. Отдала три вареных, два сырых, немец поклонился, что- то сказал по-немецки и пошел дальше. Дальше меня мать не пустила, но я все равно убежал. Прибегает тот немец, залезает на танк, кричит: “Кукареку,”- и держит полную пилотку яиц. Все немцы смеются.

Потом вся колонна двинулась в сторону станицы Ново-Осетинской. На следующий день в станицу наехало столько автомашин, только у нашего дома стояло семь грузовых автомашин, закрытых брезентами. Для нас, пацанов, это было чудно. Улица наша за два дня превратилась в пыльное месиво, по щиколотки пыли. Эти немцы долго не стояли, сутки или двое.

Немец подходит к матери и бабуле и мы, дети, здесь. Говорит: “Матка, зови меня Алты. Матка, зачем война, Сталин, Гитлер” – показал на руках, вроде столкнулись и хватит. Посмотрел на нас троих, вытащил фотографию, говорит: “У меня тоже три киндера, зачем война”. Принесли с кухни котелок каши и отдали матери, чтобы нас покормить. Немец Алты обратил внимание на Любу. “Киндер кранк”, а у Любы от сырости в окопах и подвалах лицо покрылось болячками, видимо была экзема. “Айн момент”, что-то по-немецки сказал солдату, тот побежал куда-то, приносит какую-то мазь. Мамка два раза помазала лицо Любы, и все стало чисто.

На ночь все солдаты, а их было десять человек, ложились спать в кабинах автомашин. Пробыв два дня, ночью их не стало. Утром завязался бой около большой церкви. Было туманное утро, станица с церкви вся простреливалась. Со стороны Сухотского бьет наша артиллерия. Через нас со свистом летят снаряды. Все кругом свистит, взрывается, слышим автоматные и пулеметные очереди. Длилось часа три. С утра было на дворе сыро и прохладно, но после обеда было уже солнечно. Корова и бычок уже двое суток не ночевали дома, мы уже думали, что их немцы поели. 30 августа было тихо. Ни ночью, ни днем не бомбили. В нашем краю станицы не было ни наших, ни немцев. Корова Зорька и бычок с простреленным боком пришли домой. Мать подоила корову. Мишке креолином помазали рану. Ночь побыли, а утром, после того, как мать подоила корову, они ушли в лес.

В этот день вокруг дома, во дворе и на улице стояло девять грузовых открытых автомашин. Поселились они в нашей комнате пятнадцать человек. Койки у них были двухэтажные. После боя, в церкви был наш раненный боец. Он ругался матом и кричал от боли. Немец, видно понимал по-русски и говорит бабе Акулине: “Вы заберите его из церкви, там же святое место”. Женщины решили забрать раненого бойца. Собралась группа пять человек, куда вошла и мамка наша, ее взяли потому, что она закончила курсы санитаров. Пошли они к церкви, а немцы уже оккупировали станицу. Я за матерью. Идем по Маркову переулку, мать и женщины увидели мертвых немцев, их было человек пять. Один из них, молодой, чубатый блондин, лежал на спине, и на груди у него запеклась кровь. Мать начало рвать, ей было плохо, и мы с ней вернулись домой. Ей было тридцать лет, на этом медицинская помощь окончилась. Как дальше были события, я узнал из разговора матери со своей подружкой Наташкой. Они пришли в церковь с тележкой, которую взяли у деда “Овсюга”, как дразнили его. В это время Марченко (Бруня) сбрасывал убитых наших бойцов с колокольни. Забрали раненого, он так кричал (у него были простреляны обе ноги). Бруня и его бы вышвырнул, если бы успел.

Женщины привезли бойца к Акулине. Как я не мог попасть к Акулине, я не знаю. Мать была и обработала раны марганцовкой. Он сутки был у бабушки, а на следующий вечер женщины отправили его в лес к своим. Немцы их не трогали. И когда наши вернулись, раненый боец прислал бабе Акулине письмо и считал ее второй матерью. Потом видимо погиб на фронте.

Немцы, которые жили у нас, нас не трогали. Старший попросил мать, чтобы она мыла им котелки. А куда деваться? Мать помыла, приносят они нам каши три котелка, и нам с питанием стало веселей. Мать надо мной потеряла всякое управление. Я ее слушался, но делал свое дело с ватагой ребят. За все проделки мне часто попадало, даже при немцах, в основном хворостиной, которые висели, я уже говорил, как наглядная агитация. Но иногда, за более серьезные проступки – ремнем, и на колени, на соль или просо.

Корова с бычком приходили, когда уезжали немцы, они возили боеприпасы на передовую, она была в районе склона хребта под Малгобеком. До нас доносился вой Катюш и Ванюш, раскаты взрывов и странный гул, особенно ноябрь и декабрь 1942 года, а мороз был сильный до 30 градусов. Мамка подоит корову и она обратно в лес, так было, пока немцы не отступили. У большинства людей коров и молодняк, кур, свиней немцы забирали на нужды Германской армии. Мать написала на свинарнике, где находилась свиноматка с поросятами, дегтем “ЧУМА”. Немцы даже не подходили к поросятнику. А потом в одно время появились четверо офицеров СС, я еще расскажу о них. Один, видимо знал немного по-русски, пришел пьяный и в упор начал стрелять в свиноматку. Первый раз не попал, во второй раз убил. Потом троих поросят разделали, часть поели, остальное отдали немцам из другой части. Нам досталась шкура.

Долго стояли. Солдаты, немецкие шоферы и грузчики. За соседним домом, на пустыре, где у нас был табак, лук, чеснок (мы все убрали), немцы организовали стоянку автомашин. Территорию огородили колючей проволокой. Танком были вырыты капониры, где стояли автомобили, сверху накрытые маскировочной сеткой. Около дома автомобили были также замаскированы.

Все действия наши были стихийными и случайными. Я имею в виду нас, ребят нашей группы. Вот первое действие. На дороге пыль по щиколотку, так говорили, напротив, у Хохловых (Осюпоровых). Их так дразнили потому, что дед говорил всегда “Осю пору”, т.е. в эту пору. У них стоял (жил) немецкий начальник по кухне. Он всегда, каждый день, ездил куда-то на мотоцикле в одно и тоже время, видимо за продуктами на кухню, которая стояла в глубине двора. Немецкие солдаты там питались. Его мотоцикл что-то забарахлил, и он начал его ремонтировать, ругался, на чем свет стоит. А мы взяли кусок катка бетонного (кг 25 – 30), засыпали пылью на пути следования по улице, а сами запрятались. Вот он завел мотоцикл, вылетает со двора, разворачивается в сторону Моздока, как даст газу. Налетает люлькой (колесо) на кусок катка. Мотоцикл переворачивается, немец отлетает в сторону. Пыль осела. Он еле-еле поднялся, а мы думали, что он убился. Убегали в разные стороны.

Завтрак у немцев был всегда в 7.30 утра и часто в это время, видимо зависело от погоды, появлялся “У – 2” с востока, пулеметной очередью прочесывал вдоль улицы. Немцы врассыпную. И однажды, я в это время оказался на улице, около немецкой автомашины, так меня немец спас от явной гибели, затащив меня под машину. В Павлодольской уже действовала комендатура в здешней амбулатории. Комендант назначил старосту Токарева (Шабохта), а он своих родственников десятниками. И вот сосед напротив был десятником. Он моложе матери, был болезненным человеком, ходил слух – чтобы не идти на фронт, он пил отвар из семян табака. Приходит однажды и кричит: “Тетя Шура, немецкой армии, туды твою мать, понадобились мешки. Есть у тебя рваные мешки?”. Мать отдала ему несколько рваных мешков, он собрал от населения мешки на тачку, мы ему даже помогали, и повез мешки в комендатуру, а там начал их носить куда-то. Смотрим, выбегает весь избитый, ругается. Мы не стали спрашивать, в чем дело, догадались, из-за рваных мешков. Немецкие шоферы в основном работали ночью, перевозили, как уже говорил, боеприпасы по мосту, построенному немцами через Терек. Доски на мост они содрали с пола большой церкви. И после этого, люди начали из церкви все тянуть. В памяти у меня осталась неописуемая красота внутри церкви, особенно иконостас и огромная люстра, висевшая на пяти черных цепях. Когда был бой около церкви, наши были на колокольне и внутри церкви, отражали наступление немцев. В это время наша дальнобойная артиллерия била по церкви из села Сухотского, что через Терек напрямую км. 4. Несколько снарядов попало в церковь, в колокольню.

Немецкие солдаты часто менялись и приходили новые, видимо те, которые не приезжали – погибали. Раз я зашел в комнату, где они размещались. Немцы уехали. На столе лежал серый мешок, обвязанный голубой лентой. Развязав его, я увидел открытку, много разных подарков и сладостей. Меня заинтересовала большая блестящая (фольга) коробка. Я ее забрал. Пригласил брата и сестру, пошли в бурьян, раскрыли эту коробку – оказалось, это блок сигарет. Солнца не было, пришлось высекать огонь (камень-кремень, кресало и трутень), если бы было солнце, было увеличительное стекло (лупа), спичек не было. Вытащил сигарету из одной пачки и прикурил, такой дым приятный. Валентин попросил сигарету и тоже прикурил. Люба заявила, что если мы не дадим ей сигарету подымить и в нос попускать дым, она скажет матери. Пришлось давать. Все трое начали курить – мы серьезно, а Люба, чтобы дым в нос попускать. Любу старались от себя “отшивать” отгонять, а уж если не получалось, то заворачивали в бумагу вату и давали ей попускать в нос дым. Мы ведь курение заедали луком и чесноком, и вот раз приходим домой, от нас прет чесноком, а от Любы горелой ватой. Вот ей-то попало сначала, а потом и нам досталось, она нас выдала, и все трое стояли на коленях с просом, после хворостин. Мать у нас была очень строгая. Вот стоим, мамка шьет какую-то вещь. Люба первая: “Мам, ну прости, больше не буду” – “Ну вставай!” Я второй просил прощения, встал. А Валентин упорный, не просит прощения. Мы уж с Любой мамке говорим, прости его. “Нет, пусть сам скажет!!!” Так и не просил, пока не заснул на коленях. Мать уложила его спать, а на утро опять поставила на колени. Только на следующий день Валентин попросил прощения.

На непочетной улице (Ленина) немцы огородили территорию колючей проволокой под склад боеприпасов (перевалочный склад). Залезли мы на этот склад, сумки у нас были и пазухи (за рубашку), набили их порохом разного вида. С гильзы вытаскивали порох – коричневый – лапша (обмотан шелковой ниткой), порох круглый – плитками, порох в шелковых белых мешочках, лежал между гильзой и снарядом. И весь порох прятали около речки в копанках (глину и песок выкапывали, маленькие пещеры). Эти склады существовали долго у каждого из нас. Было запрятано в разных местах около 8 – 10 кг. пороха. Несколько раз мы подвергались смертельной опасности. Вокруг склада были бурьяны, темно, вылезли раз с порохом и тут фриц с автоматом, молодой, лет 18. Мы на присяд и смотрим на него, он на нас в оцепенении. Он мог нас расстрелять, но не сделал этого, резко прикрикнул “Цурюк”, автоматом как бы показал, куда бежать и мы дали стрекача. Хотели еще раз залезть в склад, но там стояла другая охрана – два пожилых немца с карабинами и мы не решились.

За домом бабушки Соколовой была территория, как уже говорил, под автогараж. Автомашины стояли в капонирах, и мы часто посещали гараж, как днем, так и вечером. Не с улицы, а с задов, через бурьяны, под колючую проволоку и в гараж – это, смотря по обстоятельствам, когда стемнеет. Шоферы зачастую держали в кабинах маленьких собак. Немцы получали из Германии посылки, колбаса в них, видимо портилась, они ее выкидывали, а мы подбирали для этих собак. Подлезаешь к машине, подходишь к боковому стеклу, колбасу показываешь собаке и внимательно смотришь, если собака завиляла хвостом, значит, она почуяла колбасу. Открываешь кабину, даешь ей колбасу и забираешь из-под сиденья сумку с инструментами. Закрываешь кабину, откручиваешь ободок от фар, вытаскиваешь лампочки и уходишь. Все ключи прячешь на свои места, а лампочки приносишь домой и тоже прячешь. Этим мы занимались постоянно, вплоть до отступления немцев. А в последнее время немцы начали охранять гараж бендеровцами.

Все шоферы – немцы, которые жили у нас, были чистыми, а один из них всегда грязный. Однажды все оставили котелки, как всегда матери, мыть, а этот немец-неряха, положил котелок, наверное, специально, чтобы мать его не нашла. Приезжают, разбирают свои котелки, 13 штук идут на кухню в столовую, а этот опоздал и нашел свой котелок не мытым. Позвал мать и крышкой от котелка треснул ее по голове, выше лба, брызнула кровь. Мать заплакала. Мы трое, ее окружили, и он отвязался. Делая уборку в комнате на загнетке, на печи лежала маленькая книжечка, напечатанная на русском и немецком языках “Поведение солдат на Кавказе”. Там было написано, что жителей Кавказа, казаков не трогать, а привлекать на свою сторону к сотрудничеству. Мамка берет эту книжечку и в комендатуру, мы за ней. Мать принял комендант. С помощью переводчика, она объяснила о случившемся. Комендант вызвал жандарма с блестящей бляхой на груди, который дал под зад мучителю казаков-стариков. Он сел на мотоцикл и прибыл к нам к вечеру с переводчиком. Когда прибыли шоферы, пошел дождь.

Старший из 14 человек выстроил солдат. Переводчик говорит: “Показывай кто из них?” Мать показала. Жандарм вывел его из строя, скомандовал: “Бегом марш! Лечь-встать, лечь-встать”. Минут через 15 – 20 скомандовал, чтобы он подошел к нему. Жандарм ему что-то сказал по-немецки, тот подошел к матери и извинился. Все это нам переводил переводчик. Немец обиженный, грязный ушел. Больше мы его не видели. Где-то в начале октября, на площади, около клуба, было около 300 человек наших военнопленных, оборванных исхудавших бойцов, а в Приданцовой хате (Соски) их было около 30 человек. Немцы разрешили их покормить. Я кормил бойца раненого в руку, у которого почти не было нижней челюсти. Он так кричал. Я старался аккуратно маленькой ложечкой протолкнуть ему пищу. Он умирал. Фамилия его была Волков. На утро пришел с борщом, его уже не было. Немцы разрешили населению, принести военнопленным кто, что может. Сутки всего были военнопленные у нас, а потом их отправили куда-то, а раненых кормили дня четыре, потом их тоже увезли.

Анатолий — нижний ряд слева

В начале октября начали переписывать бывших учеников 1-2-3-4 классов, а ходили записывать моя тетка, Кущенко Мария Васильевна, дед, Гусев Иван Александрович, и бывший директор школы, Щербаков Михаил Филиппович. Дед чисто выбритый, а Щербаков весь заросший. Немцы разрешили открыть школы, у нас, их было две – в молоканском краю станицы и в центре. В будущем, все это больно отразится на судьбе этих, знающих свое дело, учителей. Щербаков М.Ф. вроде был в партизанах, которых у нас не было, его не терзали, Марие Васильевне, долго не давали работу, а деда, Гусева И.А. освободили от должности в 50-х годах. Он не выдержал, скоропостижно умер. Его провожала вся школа и его бывшие ученики.

Бои под Малгобеком не стихали, гремела канонада. Воздушных боев больше не было.

Однажды немцы притянули два тягача – тянули наш танк (теперь я знаю, что это был “КВ”), где уже были разбитые наши танки, один “Т – 34” и несколько старых танков. У “Т – 34” башня была оторвана, ствол торчал вверх. Приехала ремточка, как сейчас у нас. Что-то сильно шипело, горело, открыли верхний люк и вытащили нашего молодого танкиста, убитого. Собралось много женщин. У танкиста один кубик, новая форма, хромовые сапоги и большие часы на руке. Женщины начали плакать, у каждой кто-то на фронте. Немец, полный такой, взволнованный, говорит: “Бабешки, не плакайте, мы ему кричали – “Рус, сдавайся!” Сталин корош. Гитлер капут, пу-пу-пу. А потом выстрел”.

И тут все женщины начали рыдать и причитать. Немец выстроил своих солдат около погибшего, что-то читал им по-немецки, потом танкиста обернули в плащ-палатку и похоронили не далеко от танка. К вечеру три наших женщины раскопали могилу, хотели сапоги снять, часы, в общем, раздеть. Как раз шел патруль, заставил могилу зарыть. Мы этот танк весь излазили. Запомнил, залезаешь в моторное отделение, а там два двигателя – посреди пролаз. Каучук с катков срезали и делали мячи для игры в лапту.

В школе немцами был развернут госпиталь и плотницкая мастерская. Каждый день в госпиталь прибывали раненые и убитые. В сентябре и октябре не слишком много, а в ноябре мастерская не успевала делать деревянные гробы. Хоронили солдат вокруг большой церкви, оборачивая труп маскхалатом. Глубина могилы метр, земля была мерзлая. На продольный холмик ставился крест и вверху каска. Отступая, они пригнали танк, и все немецкое кладбище было выровнено. Офицеров отправляли на Родину, покойника подвозили к самолету похожему на “У – 2”, который садился в конце станицы.

К Ново-Осетиновке привозили почту. Мы часто посещали госпиталь, немцы выбрасывали в мусор белье, обувь, теплые носки убитых или умерших от ран. Ребята забирали и приносили домой. Я однажды тоже принес теплые носки, ведь бедно жили, ходили и холодно, и голодно. Мать всыпала хорошо и сказала: “Неси, где взял”. Отдал своему товарищу.

Днем и ночью по всем улицам ходили немецкие патрули и наши полицаи, их, правда, было еще мало. Я слышал, что немцы организуют отряд из станичников, но видимо так и не организовали.

Радио не действовало, и мы разобрали свои репродукторы, размотали проволоку с катушек и нашли ей применение. В мирное время каждый двор должен на своей стороне улицы спланировать тротуар и посадить деревья, кто какие сможет. Люди в основном это сделали. Обещали заасфальтировать.

Патрули ходили по этой дорожке. Мы забиваем два колышка, с обеих сторон. Протягиваем тонкую проволоку поперек дорожки в несколько рядов. Один немец упал, кричит: “Минен!” Притянули раз с бригады колхоза “18 Партсъезд” ступицу от подводы, без спиц, к Сигаевскому двору. Забили один конец ступицы глиной, насыпали пороха, протянули бикфордов шнур, забили опять глиной. Двое патрулей, немцев, молодые ребята, сидят на завалинке и наблюдают за нашими действиями. Они с автоматами. Откресаливаем огонь, поджигаем шнур. Сами разбегаемся, ложимся, до немцев метров 15. В это время совсем близко шел другой немец с карабином. Наше изделие как жахнет, с искрами, шумом и дымом. Немец с карабином падает, он думал, видимо, что сейчас взорвется снаряд или бомба. Молодежь за животы схватились со смеху, тот вскакивает, мы убегаем. Хотел убить кого-то из нас. Молодые немцы подбегают к нему, что-то громко кричат по-немецки, выстрела мы не слышали, там нас уже не было. Убежали в лес. Вечером, как стемнело, пришли домой.

Анатолий с отцом

Пошел однажды в лес посмотреть, где корова с бычком. Пересекая дорогу, которая шла около леса, вдоль него я увидел телефонный кабель. Красный и голубой. Взял два камня, отбил метров 25 двойного кабеля. Спрятался в зарослях бузины. Через несколько минут едут немцы. Форма какая-то другая, желто-коричневая, ругаются, сами оглядываются. Соединили кабели и уехали. Зашел в глубь леса, крикнул: “Миша, Миша!” Бычок с коровой вышли из зарослей. Дал им пожевать чуреков (лепешки из кукурузы) и ушел. Обратно возвращался, опять отбил метров 10 кабеля и ушел домой. Из кабеля долго делали монисты для женского пола. Монисты были красивые, разного цвета: красные, голубые, желтые и белые. Ведь отбил кусок, что немцы только вставили. Решили пополнить запасы пороха. Услышали, что ребята ходили через Терек по мосту, что строили немцы. За колонкой Гнаденбург шел бой, там много пороха и патронов.

Выбрав день с хорошей погодой, мы все отправились на место, где был бой. Проходя по лесу над протокой (рукав Терека), увидел немецкий танк с крестами (Тигр), который завалился в реку. Мост решили переходить по одиночке, он сильно охранялся. Охрана ходила по боковым дорожкам, двигались танки, автомашины, пешие солдаты. Иду я по мосту, по дорожке, я заранее свернул. Впереди шел немец с автоматом, все гудело. Оказался на проезжей части. Сзади шел танк, и если бы не тот немец, который шел навстречу, меня бы задавил танк. Он из-под гусеницы вытащил меня, дал по затылку с криком: “Шнель! Шнель!”, толкнул меня, куда мне надо было идти. Пороха мы не нашли, зато нашли кучу толовых шашек, светло-желтых, как кусок мыла. Набрали в сумки и за пазухи, пошли назад. Дождались, пока колонна танков пройдет, и благополучно перешли мост. Только свернули на лесную дорогу, нас встретила постарше ватага, как и мы, отобрала у нас все, оставив каждому по две шашки. Мы еще не знали, как ими пользоваться. Сели отдыхать, разожгли костер, и подожгли одну шашку. Она начала гореть с копотью, мы все грязные, закопченные. К вечеру пришли домой, где нас с Валентином ждала мамка, дала нам хорошо и два дня никуда не выпускала.

В эти дни, особенно ночью, станицу сильно бомбила наша авиация, работало два прожектора немецких, осветят один из самолетов, а зенитки бьют, заряды взрываются и не достают. В эти дни была разрушена почта, где был немецкий штаб. В подвале под почтой погибло 24 немца и 18 местных жителей. Немецкие солдаты оцепили территорию почты и никого из жителей не пускали. Издали было видно, что от здания остался один кирпичный щебень. Этот щебень пошел на укладку улицы от магазина “Хозтовары” до “глубинки” (это были государственные склады под зерно, к складам прилегала территория). Улица Большая стала Красной (Гагарина). Центральные дороги по станице были в образцовом состоянии спрофилированы и через определенное расстояние были вырыты поглотительные ямы (2м*2м*2м). После дождя дорога сразу становилась сухая. Работала на дорогах наша молодежь, конечно, принудительно. В лес ходили часто за грушами, орехами, яблоками, кизилом, за дровами. Не помню я, почему оказался в лесу. Иду по лесной дороге, кругом орешник. Начал собирать орехи, они уже были на земле. Вдруг вижу свежими листьями что-то прикрыто. Я разгребаю, а там винтовка длинная со штыком шестигранным. Ремень хороший я снял, винтовку перенес в другое место, захоронил, и быстро отправился домой. Пришел к Петру Иванову, он получил кличку “Летчик”. Его не было дома. Пошел до Ефремова Василия, он был дома. Мы решили принести винтовку домой, и запрятать в бурьянах.


Часть 1

Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7

Ахматова Анна (1889-1966), Одесса-Москва

фото юной Анны Ахматовой, Анна Ахматова (Горенко)
Краткой изложение основных фактов из жизни русской поэтессы Анны Ахматовой:
1. Год и место рождения Анны Ахматовой. Семья

Анна Ахматова (Горенко) родилась 23 июня 1889 году под Одессой в местечке с красивым названием Большой фонтан. Ее детство было омрачено разводом родителей. Все случилось из-за легкомысленных похождений отца семейства Андрея Горенко, отставного офицера флота. Мать Анны, Инна Эразмовна, полностью посвятила себя детям, пытаясь загладить вину за своего нерадивого супруга. Каждое лето она вывозила детей поправлять здоровье в Севастополь.
2. Образование

Когда пришло время определиться с местом обучения, выбор Анны пал на Смольный институт. Однако не выдержав строгих распорядков, Ахматова вскоре покинула его, объяснив свое решение просто: «Мне воли мало». Продолжила свое образование будущая поэтесса в Мариинской гимназии в Царском Селе.
Ахматова Анна
3. Чувства и отношения Анны

Анна Андреевна была на редкость привлекательна, стройна, темноволоса, с серыми глазами. Она сразу же стала объектом внимания для гимназистов. Но девушка, в итоге, выбрала того, кому она была не нужна и просто ее использовал. Это был старшеклассник Владимир Кутузов-Голенищев, будущий востоковед.
В 1904 году Ахматовой 14. Встречу с Николаем Гумилевым она восприняла легкомысленно. А тот, напротив, влюбился с первого взгляда и при любом удобном случае предлагал ей руку и сердце.
Гумилев Николай, поэт
Николай Гумилев.
4. Николай Гумилев и Амедео Модильяни

Николай был из обеспеченной семьи. Его родители оплатили издание первой книги стихов сына, а также обеспечили ему поездку в Европу. Однако, оказавшись за границей, Николай начал тосковать по Анне, страдать от неразделенной любви и даже два раза пытается покончить жизнь самоубийством. Вскоре Анна дала свое согласие стать женой Гумилева.
Свадьба состоялась в 1910 году, после чего молодые поэты отправились в Париж. Однажды на Монмартре Ахматова познакомилась с художником Амедео Модильяни и была очарована им. Гумилеву же художник не понравился, он назвал его «пьяным чудовищем». Спустя время у Ахматовой начался роман с итальянским художником и скульптором.
Амадео Модильяни и один из многочисленных портретов Ахматовой.
5. Признание

Художник невероятно впечатлили Анну, но в то время она была верна Гумилеву. Они жили в маленькой комнате у Тучкова моста.

До сих пор литературоведы спорят, а были ли поэты счастливы друг с другом? Гумилев долго игнорировал поэтический дар своей жены, предлагал ей стать танцовщицей, отмечая ее гибкость. Но Анна говорила, что не может не быть поэтом, и тогда Гумилев сдался и помог издать ее первую книгу стихов «Вечер».

Вскоре Ахматову признают своей в литературных кругах в то время, как брак двух поэтов трещит по швам. У Ахматовой появляются любовники. Позже в эмигрантских кругах будут даже ходить слухи о ее связях с императором Николаем II. Гумилев также не отличается качествами порядочного семьянина.

Анна Ахматова
6. Перемены

В 1912 году у Ахматовой и Гумилева рождается сын Лева. Но ребенок брак не спасает, и в 1918 году поэты расходятся. Время наступило трудное. Революцию Ахматова не приняла, но и от варианта эмигрировать она также отказалась.

Гумилев и Ахматова с сыном Львом
Гумилев и Ахматова с сыном Львом
7. Шилейко Владимир Казимирович

Ахматова выходит замуж второй раз. За маленьким Левой пока что присматривает мать Гумилева. Новый муж Анны Андреевны Шилейко Владимир Казимирович, талантливый ученый, увлекающийся поэзией. Но Шилейко также оказался никудышным мужем, как и Гумилев, сбегавшим из семьи то на войну, то к другим женщинам.
Шилейко Владимир, ученый, муж Ахматовой
Владимир Шилейко

Шилейко и Ахматова жили в нищете, но это не мешало Ахматовой поражать окружающих царственной осанкой и королевскими манерами. Как будто она живет не в каком-то флигеле, а в самом дворце.

Очень скоро Ахматова поняла, что и этот брак недоразумение, но терпела его, как добровольное наказание. Муж восхищал ее как ученый: он знал 52 языка, но разве это нужно для семейного счастья?

Шилейко был страшно ревнив и запирал ворота, чтобы Ахматова никуда не уходила. А она была настолько худой, что пролезала под воротами как змея. На улице ее ждал Артур Лурье, с которым у нее был мимолетный роман. Эти ворота сохранились до сих пор, но теперь они вросли в землю. В 1921 году Ахматова все же приняла решение о разводе с Шилейко. А тот, в свою очередь, любил рассказывать своим ученикам, что сам бросил Ахматову.

8. Страшный год

1921 годы был страшным для Ахматовой. В августе арестован и расстрелян Николай Гумилев. Ахматова мало занималась воспитанием сына, но именно она дала Леве важную жизненную установку: любовь и уважение к погибшему отцу.
9. Николай Пунин

У Ахматовой начинается обострение туберкулеза. В больнице ее навещает искусствовед Николай Пунин и у них постепенно возникают взаимные чувства, несмотря на то, что Пунин женат. Их отношения оказались самыми длительными для Ахматовой: 15 лет они были рядом. Сначала как влюбленные, потом как друзья. Жили они в Фонтанном доме, флигель которого стал теперь Музеем Ахматовой.
Николай Пунин, муж Ахматовой, искусствовед
Николай Пунин
10. Сын Лев

30-е годы ознаменовались новыми арестами и репрессиями. Первым забирают Осипа Мандельштама, затем Пунина. Ахматова срывается в Москву и добивается его освобождения. А в 1938 году, когда арестовывают ее сына студента, никакие связи уже не помогают.
Лев Гумилев
Лев Гумилев

Официальным поводом для ареста послужила стычка Льва Николаевича с преподавателем университета. Тот ставил под сомнение маршрут экспедиции Николая Гумилева в Африке. Лев, воспитанный на преклонении перед памятью отца, резко возразил профессору. В тот же день его арестовали. Для Ахматовой начинаются бесконечные мытарства перед зданием тюрьмы в надежде передать посылку.
11. Бедность

Любовные отношения с Пуниным заканчиваются. Ахматову не печатают и не переиздают, она живет в бедности и много болеет. Зато стихи ее ходят по рукам.
В 1940 году появляется надежда на лучшее. Был напечатан сборник из шести книг. Считается, что книги вышли благодаря капризу Сталина, спросившим однажды с самым невинным видом: «А что ж Ахматова, ничего не пишет?»
каждый из нас

Тогда в магазинах случился ажиотаж, из-за стихов Ахматовой буквально дрались. Но то была короткая светлая полоса в жизни поэта. В 1941 году начинается война. Друзья помогают Ахматовой эвакуироваться из Ленинграда в Ташкент еще до начала голода.
Ахматова в возрасте
1960-е
12. Послевоенное время

Во время войны заканчивается ссылка Льва Гумилева, он уходит добровольцем на фронт и возвращается с Победой. Послевоенное время не делает жизнь легкой. В 1949 году последний раз арестовывают Пунина. Ему суждено умереть в тюрьме. Это случилось в августе, почти день в день с гибелью Гумилева. Ахматова придала трагическому совпадению сакральный смысл: «В каждом августе, Боже правый, Столько праздников и смертей».
Впрочем ноябрь 1949 года был не лучше. Льва Гумилева приговаривают к 10 годам лагерей. Имя Ахматовой оказывается под запретом вплоть до 1954 года. Лев Гумилев вышел на свободу только в 1956 году.
Ахматова
13. Последние годы

Для Ахматовой наступает последнее десятилетие жизни наименее трагичное и весьма плодотворное. Печатаются ее книги, в Италии ей присуждена литературная премия. Ахматова получает почетное звание профессора Оксфорда и настоящую мантию. А в России у нее появились талантливые ученики, такие как Иосиф Бродский. Ахматова умерла после четвертого инфаркта 5 марта 1966 года, находясь в Москве, но завещала похоронить себя под Ленинградом.

Мария Башкирцева. В поисках славы. Часть 2.

«Мой дневник — самое полезное и самое поучительное из всего, что было, есть и будет написано! Тут вся женщина, со всеми своими мыслями и надеждами, разочарованиями, со всеми своими скверными и хорошими сторонами, с горестями и радостями. Я еще не вполне женщина, но я буду ею. Можно будет проследить за мной с детства до самой смерти. А жизнь человека, вся жизнь, как она есть, без всякой замаскировки и прикрас, — всегда великая и интересная вещь”.
(Мария Башкирцева. Запись в дневнике от 14 июля 1874 года.
На самом деле, запись от 14 июля 1875 года).

Фото М. Башкирцевой в костюме
UNSPECIFIED — CIRCA 1880: Marie Bashkirtseff (1860-1884), Russian painter and writer. (Photo by Harlingue/Roger Viollet via Getty Images)

Начало
Продолжение

Обстановка на любовном фронте

— Дневник Марии Башкирцевой пестрит рассказами о мужчинах, к которым она испытывала романтические чувства, и которых буквально забрасывала анонимками. Все персонажи скрыты за инициалами, но установить их принадлежность к тому или иному лицу все же удалось, опять же, благодаря неизданным записям. Выбор объекта для любовного увлечения у Марии всегда был типичен: избалованный, высокомерный аристократ, непременно богатый и вхожий в высшее общество. Получить власть, влияние, популярность за счет положения мужа входило в долгосрочные планы Башкирцевой. Но с женихами и замужеством как-то постоянно не клеилось, Мария так и умерла старой девой (26 лет в 19 в. — это солидный возраст для женщины).

— Первой, юной, а потому, наверно, самой яркой влюбленностью Марии стало ее увлечение английским аристократом герцогом Гамильтоном энд Брэндон.

» Муся увидела его еще в Бадене в 1870 году, потом часто встречала на променаде в Ницце, куда они перебрались в 1871 году после окончания франко-прусской войны. Это был кра-
сивый, немного полноватый юноша с медными волосами и тонкими усиками, как ей кажется, похожий на Аполлона Бельведерского, капризный, фатоватый и жестокий, как Не-
рон. А попросту рыжий (Помните “И Лондон рыжий…” у князя Вяземского?), самоуверенный и нагловатый англосакс. “Его уверенность всегда имеет в себе нечто победоносное”, — отмечает Мария Башкирцева». Александров А. «Подлинная жизнь мадмуазель Башкирцевой».


14-летней Марии никак не светило стать герцогиней, и она это понимает, но все равно на что-то надеется, мечтает:

» Я признаю любовь только таких мужчин, как Гамильтон, потому что они много знают и много видели. Мальчик двадцати двух лет любит, как женщина. Я была бы горда, если бы меня полюбил именно такой мужчина, который искусен в любви. А уж если он полюбит, то навсегда. Такие мужчины все испытали, через все прошли, и в конце концов ищут свою
гавань. Я люблю Гамильтона и желаю его еще больше оттого, что он сумеет оценить мою любовь. Потому что он пожил»». Неизданное, 21 июля 1873 года.

Фото М. Башкирцевой с муз. инструментом
UNSPECIFIED — CIRCA 1880: Marie Bashkirtseff (1860-1884), Russian painter and writer. (Photo by Harlingue/Roger Viollet via Getty Images)

Герцог, в конце концов, женился на другой, Мария страдает, но вскоре в ее жизни появляется новый объект для романтических отношений — Эмиль д’Одиффре. Он богат и склонен к дерзким поступкам, что так нравится в мужчинах юной Башкирцевой. Ее надежды на то, что с помощью Эмиля она и ее семейство войдет в высшее общество не оправдались. Чаяньям родных выдать Марию за Одиффре замуж также не было суждено сбыться. Именно в тот период Башкирцева начала задумываться о не справедливом устройстве общества, с гендерной точки зрения:

«Мужчина может себе позволить все, а потом он женится, и все считают это вполне естественным. Но если женщина осмеливается сделать какой-нибудь пустяк, я уж не говорю, чтобы всё, на нее начинают нападать. Но почему так? Потому что, скажут мне, ты еще ребенок и ничего не понимаешь, у мужчин это…, а у женщин это… совсем по-другому. Я
это прекрасно понимаю, могут быть дети, но часто их и не бывает, есть только… Мужчина — эгоист, он разбрасывается во все стороны, а потом берет женщину целиком и хочет, что-
бы она удовлетворилась его остатками, чтобы любила его изношенный остов, его испорченный характер, его усталое лицо!.. Я не осуждаю плотские удовольствия, но нужно, что-
бы все было прилично, чтобы “ели только, когда голодны…” А они считают самок женщинами, говорят с ними, проводят время у них, а те обманывают их, издеваются над ними, жалкие мужчины… Как? Они не переносят, если у их жен появляются кавалеры, а сами совершенно спокойно говорят о любовниках своих любовниц!” Из неизданного дневника М. Башкирцевой, запись от 27 сентября 1875 года.

М. Башкирцева, "Читающая девушка у водопада"
М. Башкирцева, Читающая девушка у водопада

— Затем в жизни Марии появился племянник кардинала Пьетро Антонелли, с которым замужество также расстроилось. Затем имели место быть романтические отношения с графом Александром Лардерелем (в изданном дневнике о нем записи нет), Полем де Кассаньяком и во время пребывания в России ее окружали полтавские ухажеры («полтавские гиппопотамы»). Другими словами, недостатка в мужчинах в своем окружении Башкирцева не испытывала, но чего-либо серьезного из этого не выходило. Тогда Мария, что называется, окунается головой в работу.

Башкирцева М. Зонтик. 1883
Башкирцева М. Зонтик. 1883
Мария Башкирцева — гений юного дарования, или все дело в связях?

— Была ли Мария Башкирцева талантлива, как о ней принято говорить, и если да, то в чем именно? Рисовала Мария с детства, но по-серьезному начала в 19 лет, поступив в единственную рисовальную школу во Франции, где могли обучаться женщины — академию Жюлиана:

Мои незрелые таланты, мои надежды, мои привычки, мои капризы сделаются смешными в девятнадцать лет. Начинать живопись в девятнадцать лет, стремясь все делать раньше и
лучше других! Некоторые обманывают других, я же обманула себя”. Запись в дневнике от 29 августа 1877 года.

М. Башкирцева, «Студия Жюлиана» (в правом углу в черном — Мария)
В 1908 году в той же академии училась Елена Киселева

Надо отдать должное, Башкирцева работала исключительно упорно, добиваясь поставленной цели. Курс живописи, рассчитанный на семь лет, она прошла за два. Тем не менее, не без наличия полезных знакомств, ее кандидатура была одобрена жюри для участия в знаменитом Салоне. Более того, в дневнике есть эпизод, когда будучи дебютанткой, и не укладываясь в сроки с завершением работы, члены жюри пошли ей навстречу, предоставив возможность закончить картину. Если учесть всю сложность для начинающего художника просто стать участником выставки, то очевидно, что наличие положения и связей сыграли немалую роль в становлении имени Башкирцевой. Да, Марию заметили, как художницу, отметили статьей в русской газете, но для честолюбивой и тщеславной Марии этого было мало.

М. Башкирцева и Ж. Бастьен-Лепаж
М. Башкирцева и Ж. Бастьен-Лепаж
Башкирцева М. Совещание (Сходка/Митинг). 1884
Башкирцева М. Совещание (Сходка/Митинг). 1884

Большим расстройством для Башкирцевой стало сложившееся мнение в обществе по поводу ее картины «Митинг» (или «Сходка»). Нашлись злопыхатели, которые заподозрили, что к этой картине приложил руку известный тогда художник Жюль Бастьен-Лепаж, друг и учитель Марии. Вот что по этому поводу пишет в своем дневнике Мария:

«В общем, мне лестны все эти толки о моей картине. Мне завидуют, обо мне сплетничают, я что-то из себя представляю. Позвольте же мне порисоваться немножко, если мне этого хочется. Но нет, говорю вам: разве это не ужасно, разве можно не огорчаться? Шесть лет, шесть лучших лет моей жизни я работаю, как каторжник; не вижу никого, ничем не пользуюсь в жизни! Через шесть лет я создаю хорошую вещь, и еще смеют говорить, что мне помогали! Награда за такие труды обращается в ужасную клевету!!! Я говорю это, сидя на медвежьей шкуре, опустив руки, говорю искренно и в то же время рисуюсь….” Запись Башкирцевой М. от 17 мая 1884 года.

Жюль Бастьен-Лепаж
Жюль Бастьен-Лепаж, «Октябрь. Сбор картофеля».

Да, Мария не бесталанна, и, по большому счету, талант ее к 25 годам только-только стал проявляться, но развиться ему было уже не суждено: «… среди тумана, меня окутывающего, я вижу действительность еще яснее… действительность такую жестокую, такую горькую, что, если стану писать про нее, то заплачу. Но я даже не смогла бы написать. И потом, к чему? К чему все? Провести шесть лет, работая ежедневно по десяти часов, чтобы достигнуть чего? Начала таланта и смертельной болезни». В 1884 году Мария Башкирцева скончалась от долгое время подтачивающей ее здоровье чахотки.

Башкирцева М. на смертом одре
Башкирцева М. на смертом одре

— И главное, пусть Мария так и не стала выдающейся художницей, но наличие литературных способностей ей все же не занимать. Несомненно, проживи она дольше, то вполне развилась бы в интересную писательницу. А будь Башкирцева нашей современницей, она непременно стала бы популярным блогером: она самолюбива, тщеславна, жаждет публичности и владеет слогом, а склонность к дерзким выходкам только добавила бы интереса к ее персоне!

М. Башкирцева, "Весна. (Апрель)" 1884
М. Башкирцева, «Весна. (Апрель)» 1884
М. Башкирцева, "Мальчики во дворе"
М. Башкирцева, Мальчики во дворе.
Башкирцева М., "Осень", 1884
Башкирцева М., Осень, 1884
Башкирцева М., "Жан и Жак", 1883
Башкирцева М., Жан и Жак, 1883