Кущенко Анатолий Иванович: моя жизнь

Военное время

22 июля 1941 года началась Великая Отечественная война. В этот воскресный день было тепло и светило солнышко. На следующее воскресение мы всей семьей: я, брат, сестра, мамка провожали отца на фронт. Пешком шли до военкомата в г. Моздоке (20 км.). На площади было огромное скопление людей. Играли гармошки. Где плясали, а где плакали. И особенно плач усилился, когда мужчин начали отправлять. Наш участковый милиционер Павел Иванович подошел к нашей семье и говорит: “Вот всех мужиков заберут, кто будет работать?”, а брат мой Валентин говорит:

– Мы, что не мужики?!
– А маршировать умеешь? – говорит ему участковый.
– А как же! – и давай ходить под командой участкового.
– Раз-два, раз-два.
Все смотрят и смеются. И вот с 29 июля 1941 года мы остались без отца. Хотя в воспитании нас троих он никакой роли не играл. Запомнилось мне, как меня мамка тащила в церковь причащать. Церковь была красивая, особенно внутри. Батюшка дал ложечку вина (Кагор).

Когда замерзал, Терек становился, были крепкие морозы. Было раздолье кататься на коньках до начала весны. Снега было много. Однажды провалился, чуть было не ушел под лед. Ломал лед до берега, еле выбрался. Мороз 20 градусов. Бегом домой, прибежал весь во льду. Мамка на работе, отец на фронте, телогрейка одна. Бабуля едва разрезала ее и штаны сверху донизу и на печь…

… Слышал речь Сталина по радио в 1941 году. В 1941 году пошел в первый класс. А война двигалась к Кавказу. 28 августа 1942 года станица была оккупирована немцами. Отец вначале писал письма, а с мая 42 года не получали ни одного письма до конца войны. Мамка писала запросы, ответ – пропал без вести.

Приблизительно в 40-ом году у нас появилась старая женщина. Поселилась она около Совета в большом деревянном доме с железной крышей. Дом этот принадлежал семье раскулаченных и сосланных в лагеря. Жил в этом доме участковый. Она часто выходила из дому, вроде как побираться. По лесу ходила, по Тереку. У нее был маленький фотоаппарат, и мы уже знали, что она шпионка. И все знали, но никто не принимал меры, наши люди очень доверчивы. А бусы у нее были из косточек барбариса.

В общем, была она нищенкой. 20 августа 1942 года эта женщина пришла к нам и зовет мамку: “Тетя Шура, у вас не будет борща поесть?” А мамка ей:
– Ты знаешь, что Ленин и Сталин сказали – кто не работает, тот не ест.
А она в ответ:
– Я у Сталина была и Ленина видела, — хлопнула калиткой и ушла. На наш огород был лаз, и мы там трясли тутовник (белый, черный). Она подошла и щелкнула нас фотоаппаратом. А мы на нее кричать: “Шпионка, шпионка!” Расстояние до нее было меньше двух метров. На ней была рваная одежда и бусы из косточек…

… рама летит. Рама высоко. Вдруг как посыплются из нее бомбы и листовки. Одна бомба угодила прямо в обоз нашим красноармейцам. Запомнились афишки-листовки на светлой и темно-коричневой бумаге со следующим содержанием:

Не пеките пирожки,
Не месите тесто.
Двадцать пятого числа
Не найдете места.

А 25 августа — Спас Великий. 25 августа 1942 года немцы должны были разрушить станицу авиацией и артиллерией, но этого не случилось. До 20 августа 1942 года наша армия отступила. Жара страшная, пески, лошади еле тянули лафеты пушек, винтовки у всех длинные, со штыками.

С 20 августа до 28 августа 1942 года в станице не было ни наших, ни немцев. Неделю бомбили наши девчонки на У-2. Ночью осветят станицу и бомбят мирное население, а потом в воспоминаниях пишут “Воздушный бой под Павлодольской”. Много горя они принесли. Но не виноваты они – такова была разведка, немцев не было.

Пошли мы за виноградом в колхоз “Рассвет социализма”. Только вышли за станицу с тележкой к железной дороге летят 6 наших бомбардировщиков и 15 истребителей со стороны Грозного. Откуда ни возьмись, два мессера врезались в эту кучу и начали расстреливать наших. Бомбы сыплются прямо на нас. Мы лежали в канаве на спинах и видели, как из самолетов выбрасывались бомбы. Трое из нас были засыпаны. Хорошо, что все окончилось без жертв.

Задание, видимо, было разбомбить Павлодольский разъезд. Побросав бомбы, самолеты низко уходили от мессеров. Все было брошено: виноград, пшеница, кукуруза, горох.

Колхоз “Ленинский путь” называли про себя “Ленивый путь”. До прихода немцев пошли мы с братвой (я, Петька, Жорка, Васька) на разъезд Павлодольский посмотреть. Все разбито. Нам нужна была наковальня, нашли подходящий кусок рельса. Тащили веревками, дотащили за три дня. И сделали “кузню”. Первое, что попало в кузню на переработку, был наш трехколесный велосипед. Разбили и бросили в колодец глубиной 8 метров. Мамка спрашивает у Валентина:

– Где велосипед?

– Мам, а он в кузне.

Мамка действительно думала, что он в колхозной кузне.

В одно время мамка начала вытаскивать молоко из колодца и цепь оборвалась. У нас была “кошка” для вытаскивания из колодца мусора. Вот вытащили ведро с банками и вытащили наш велосипед, разбитый на наковальне.

Все наше детство до 8-го класса воспитывала мамка. Воспитание простое – заходишь в сени, слева вход в комнату бабушки – матери отца. Она была скупая и постоянно ругалась с мамкой. Прямо вход в кухню, в справа вход в переднюю, где мы и жили. Там вот над входом висели три хворостинки. Моя – большая, Валентина – поменьше, маленькая – Любы. Как кто из нас нашкодит, наказывали своей хворостинкой.

Как только пойдем по дрова, мамка говорит: «Дети, выберите себе новые хворостины, а то старые поизносились и засохли». Я всегда подрезал свою хворостину. Мамка начинает бить, а она ломается. И смех и грех.

Если бы нашу станицу, это касается и всей страны, рассмотреть издалека – как бы из космоса до 1917 года, то можно было бы заметить, что в станицах большинство казаков жили за счет своего труда в достатке и богатстве. Сложилась общность народа – казаки со своим, совершенно другим укладом жизни. Казаки были свободными людьми. Они честно работали и служили для себя и для Отечества. Но вот с севера появилась “зараза” – большевики, эсеры и пр., и пр. Так растерзали казаков, что это сословие, видимо, никогда не будет восстановлено.