Кущенко Анатолий Иванович: моя жизнь
Школьное время
В общем, к началу Великой Отечественной войны станица была разрушена, и появилось много пустых усадеб (пустырей). Станицу можно было пересечь пешим порядком.
В 1941 году пошел в первый класс. В сентябре 1941 года было тепло и светило солнышко. Нас построили перед школой (она до сих пор стоит, и класс сохранился), рассказали про войну и про нашу непобедимую армию, которая бьет врага.
Первая учительница – Хохлова Наталья Николаевна (Канарейка). Моя соседка, а все сидели с девчонками, получила на уроке отлично, и ей на парту учительница поставила красный флажок. Я отнял его у девчонки, Садовенко Нины, и поставил себе, за что должен был привести в школу мать. И в первый раз мать меня отлупила. Началась моя сознательная детская жизнь. В школе проучишься, приходишь домой – делаешь уроки. Потом — что мамка поручает и при том быстро: воду носить из речки (протока из Терека), чтобы корове и самим пить. Отстаивали воду и пили. Ходили по воду с километр, а около речки спуск был крутой – метров 100 – и вот втянешь два ведра на коромыслах вверх, а потом несешь домой метров 800 и так каждый день.
Летом нагрузка увеличивалась в десять раз, а часто и больше (полив на усадьбе). Работу делал быстро, потому что потом мамка отпускала на “улицу”, так она говорила, т.е. была какая-то заинтересованность. У мамки нас было трое, и все после школы выполняли ее задания. А заданий и поручений было много, особенно летом. На усадьбе 8 соток и прихватывали пустырей соток 15. Копали ночью. У мамки и у меня вилы, у Валентина лопата и у Любы маленькая лопата. К труду приучали рано, мне было — восемь, Валентину — шесть, Любе — пять лет. Идем на работу, мимо нас председатель станичного совета, Морозов Иван Семенович (инвалид гражданской войны, хромой), кричит:
– Шурка (матери), я тебе за захват земли отрежу основную усадьбу по порог!
У большинства отрезали усадьбы, но нас не трогали. Он хорошо знал отца. Вот страна была! Земли полно пустует, люди голодают, а улучшить свое положение с питанием им не дают.
В основном занимались выращиванием табака, лука, чеснока. Из табака приготовлялась махорка, ее продавали, меняли, этим и жили. Картофелем всегда были не богаты, сажали овощи, и все это поливалось. Был на дворе колодец, метров 8-9 глубины, но вода была соленая, горькая, не пригодная для питья и полива. Виноград и сады были только в колхозах, а свои сады были уничтожены, потому что на каждое фруктовое дерево и куст винограда был налог.
Опишу технологию выращивания табака – труд тяжелый, которым занимался всю детскую жизнь. Делали парник на две рамы и в конце февраля сеяли в парник табак. Парник был теплый, подогревал пространство под рамой навоз, особенно конский, разлагаясь, он давал тепло. Табак всходил под рамой, его освобождают от сорняков – это кропотливая работа. Вот сидим трое, аккуратно вырываем сорняки. Все пацаны бегут на улицу, а ты выполняешь задание матери. Выращенную рассаду весной (в апреле) высаживаем в грунт. Почва уже вскопана. Рядки делаем тяпкой, заостренным колом – лунки, заливаем каждую лунку водой с Терека.
До немцев было очень трудно таскать воду. После немцев у нас появилась, не знаю откуда, видно немцы оставили, 200 литровая бочка из-под бензина, оцинкованная, с обручами. На горке стоит наша бочка, натаскаем в нее воды с речки и катим ее до нашего участка земли. Поливаем табак, каждое растение, и не дай бог засохнет. Мамка, как эксперт, узнает причину гибели растения, подвело что-то, рассада плохая или же не полито, вот за это нам попадало. Поливаешь, делаешь прополку, больше месяца упорного труда. Вот уже цветет табак, опять начинается кропотливая работа. Разрезаешь его вдоль стебля, стоит так три дня, срезаешь стебель, перевозишь домой во двор, складываешь в кучу, чтобы пропарился, но не сгнил. Потом развешиваем в тени каждый стебель, высохнет немного, отделяем листья от стебля, отдельно сушим. Лист должен не пересохнуть. Потом листья складываются пачками. Высохшие стебли рубим в колоде заостренными лопатами, табачная пыль забивала все отверстия, какие есть у человека. Рубленые стебли смешиваются с протертыми сухими листьями, в конце концов, получалась курительная махорка.
Опишу еще одну работу, которую мы выполняли. Угля не было, дрова таскали из леса. Наберешь сушняку в лесу, сложишь в кучу, делаешь закрутку из сведины или вербы, и стягиваешь кучку-вязанку. Поднимешь на спину и тащишь домой два километра. Обязательно тебя встретит лесник и проверит – не дай бог найдет живой сучек – отберет дрова и плати штраф. Поэтому лес был чистый, люди сушняк убирали. Лес не болел.
Вместо угля были “кизяки”. За год во дворе складывали навоз от коровы и молодняка, свиней, кур и всей живности, потом, где-то в августе, навозную кучу растаскивали, поливали водой и делали замес (т.е. ходили босиком по залитому навозу). Размешанный навоз закладывали в форму, делали как саман – длина 40 см., ширина 20 см., высота 10-15 см. Сушили и на зиму делали высокие кучи, как шатры. Этим саманом топили русские печи.
Первый класс закончил успешно – это май 1942 год. Война быстро приближалась к нашей станице. С 20 августа по 28 августа не было ни наших, ни немцев. В это время прилетят наши самолеты, осветят со всех сторон станицу и давай бомбить. Особенно отличились девушки на “У – 2”. Летят со стороны Грозного, поднимутся высоко, а потом заглушат двигатели и планируют на станицу, даже были слышны их песни. А потом хлопок – заработал двигатель – и пошло, поехало кружить по станице, которая была не защищена.
Конечно, девчат нечего винить, это виновата разведка. В первый день и ночь от бомбежки прятались в г-образной траншее, вырытой во дворе, покрытой деревянными воротами и настилом, засыпанным землей. Недалеко от нас бомба попала в дом, пробила его и в подвале оторвала женщине голову (Сторублевой дразнили). Не взорвалась. Утром прибежали, нам же интересно, пацаны, голова лежит в стороне, туловище отдельно – страшно и жутко стало.
Мамка видит, что наш окоп не выдержит бомбежку, пошли на ночь к соседям Сараевым, у них подвал бетонный. И вот всю ночь, стоя один в один с молитвой, старики, женщины, дети прятались от бомбежки. Как только летят самолеты, особенно тяжелые, кто-то кричит: “Тише, не разговаривайте, а то услышат”.
Утром уходили домой ухаживать за скотиной. Была у нас корова серая, Зорька, у нее рога были как у тура, и бычок, Мишка, да три поросенка со свиноматкой, которую мы с мамкой пригнали с совхоза “Терек”. Свиноматки с поросятами были брошены, паслись около свинарников и люди приходили и забирали их. Вот и мы пригнали оттуда свиноматку с тринадцатью поросятами. Жара была страшная. Свинья чуть не сдохла. Десять поросят раздали людям, а троих оставили.
В небе над станицей почти каждый день завязывались воздушные бои. Летят наши “ТБ-3” по три штуки, видимо бомбить железнодорожный разъезд. Их охраняют 10-15 истребителей “И-16”. И над Павлодольской завязывается бой. Два немецких мессершмидта залетают в нашу армаду и поочередно расстреливают наши самолеты “И-16”. Летчики на парашютах опускаются на землю, а большинство летчиков погибло от иностранных парашютов.
Запомнился воздушный бой 22-23 августа 1942 года, наверно, в эти дни. Влетают два мессера в нашу группу самолетов, загорается первый самолет истребитель “И-16”. Задымил в хвостовом отделе и пошел резко вниз. Пламя погасло, самолет вернулся в бой. И опять его догоняет мессер, расстреливает, загорается левая сторона крыльев. Он резко падает вниз, потом выравнивается и объятый сначала дымом, а затем пламенем на бреющем полете врезается в высокий берег реки Терек, между немецкой колонной Гнаденбурга и Сухотским. В 1960 году мать разбившегося, с Урала, просила показать место, где погиб ее двадцатидвухлетний сын.
В один из этих дней пошли за виноградом в колхоз “Ленинский путь”. Только вышли в степь, а виноград был на пути к железной дороге. И вот летят самолеты, завязывается бой над нашими головами. Нас было шестеро пацанов, вокруг ни ямки, ни куста, открыто все. Легли на живот, прижались к земле, и посыпались на нас бомбы. Земля дрожит, пыль, оглохли все. Так продолжалось минут 15-20. Слышим гул все дальше, дальше. Мы как рванули домой. Никого не задело. Мать как узнала, где я пропадал, сделала крепкую профилактику. Она всегда говорила: “Если тебя убьют, не приходи!”
Отступили наши бойцы. Вместе отступали цыгане и беженцы (евреи и украинцы). На поляне, около речки, разбили свой табор цыгане. Цыганки пошли побираться, а мы пришли посмотреть их жизнь. Подходит ко мне цыганка лет 15-16 и говорит: “Дай хлеба, погадаю!” Я дал ей хлеба, начала гадать: “Ты будешь самый счастливый человек. Будешь в начальниках ходить, и жена у тебя будет Мария”. Все совпало и даже последняя жена, правда, не Мария, а Марина. Рядом стояли два брошенных трактора “Универсал” и “СТ-3”. Вместе с цыганами мы закатили их в речку, чтобы немцам не достались, а оказалось, что у них такой техники, как наши тракторы и не было.
Немцы уже захватили Моздок, он от нас на востоке в 20 км. Черный дым заволок все небо. Чья-то авиация бомбила железнодорожный вокзал, нефтебазу и военный городок. Слышен был грохот, артиллерийская канонада. Где-то 26 августа стало тихо. Группа пацанов, в том числе и я, отправились в военный городок, который от станицы в 2-3 километрах, и увидели страшную картину: смешанные трупы лошадей и людей, разрушенные здания. Слышим, самолеты наши гудят, давай оттуда драпать. Они пролетели мимо, видимо на Луковский разъезд сбросили бомбы и вернулись. Почему-то мессеров не было.
В колхозе были брошены неубранные поля, которые кем-то поджигались – хлопок, (хотя он еще не созрел), кукуруза, виноградные сады, огороды, пасеки – для нас это было раздолье, до прихода немцев. В колхозе “18 Партсъезд” бросили полностью пасеку. Было правильно бы, конечно, раздать людям, и мы решили пользоваться пасекой.
Мы – это наша группа ребят: Петр Иванов, Василий Ефремов, я, Жорка Немчата, ну и наши “шестерки” Михаил Гопарев, Виктор Лысов и его брат Вовка (Кузя), он был маленьким, но бродяга и шкодун, и мой брат Валентин. Вот это, мы. Мне было – девять, Петьке и Ваське – десять, Жорке – девять, Михаилу и Виктору – семь, Вовке – пять, а Валентину – шесть лет. Иногда группа увеличивалась за счет других ребят. Все были соседи. Пасеку бросили с открытыми верхними крышками, ну, конечно, мы решили полакомиться медом. Напали на пасеку, поснимали рамки с медом и пчелами — уж они нам задали перцу. Все ходили пухлые от укусов пчел. А я и Валентин получили вдобавок от матери.
И вот однажды – это было 27 августа 1942 года, к вечеру, мы почему-то оказались рано в погребе у Сараевых, прибежала соседка и говорит: “Тетя Шура, во дворе у вас немец что-то ищет”. Мать домой, мы за ней. Подходим к дому, а ворот и калитки не было. Видим, кто-то тесаком с винтовкой ломает замок в дом. Подходим. Немец мамке что-то сказал дать по-немецки, но мать и так уже поняла, что нужно открыть дверь в дом.
Она открывает. Мать впереди, немец сзади, а мы трое за немцем. Открыл все двери – на кухню, в переднюю и в комнату бабули. Зашел в комнату бабули, на столе были у нее вареники. Он съел, а мы стоим. Походил, прошелся по комнате, открыл заслонку в русскую печь — там бабуля хранила в банках топленое масло. Литровую забрал: “Матка, война”.
Зашел в нашу комнату, открыл сундук, а там наверху лежали красные занавеси от дверей. Как схватит их — он думал, что это флаг, потом бросил. Мыло лежало туалетное, забрал: “Матка, война”. Посмотрел на столе фотографии. Одну взял – дяди Тимофея, а он на фотографии курчавый. “Июда”. Мамка говорит: “Нет, это мой брат”. Сказал: “Спасибо” – и удалился, куда, мы за ним не следили. Замкнули дом и отправились в “бомбоубежище”? подвал. В эту ночь сильно наши бомбили… Утром рано домой. Мамка корову подоила, и я выгнал корову и бычка на выгон. Пастуха не было, и коровы сами бродили по лесу. А бычок Мишка был у меня умница, позову: “Миша, Миша” – всегда выходил вечером с коровами из леса.
28 августа в 9 часов мы услышали сильный гул техники. Опять было тепло и солнечно. И вот по станице пошел слух: “Немцы наступают”. За одного убитого немецкого солдата, будет уничтожено сто мирных граждан. Гул нарастал, особенно на центральной улице, сейчас улице Гагарина. Тогда все почти было разгорожено, редко были даже плетневые заборы. И вот соседка в задах, тетя Маруся Хошева, кричит: “Шура, немцы…”. Мать бежит к ней, мы за ней – посмотреть немцев. Смотрим через плетень, первые двигаются три тяжелых мотоцикла с пулеметами, а впереди сидит наша шпионка в форме СС. Волосы черные, бусы янтарные, ее было видно метров с пятнадцати. Мамка как увидела ее и давай бежать домой. Валентин и Люба за ней, а я остался, мы уже все были здесь.
Вдруг они круто развернулись, начали быстро двигаться назад. Танк один, передний, выстрелил в сторону Ново-Осетинской, развернулся и быстро поехал назад. Около красной школы завязался бой, но продолжался недолго. Танки вернулись, их было штук десять, а мотоциклистов и шпионки не было. Мамка совсем пала духом, она только недавно поругалась с этой нищенкой – шпионкой. Танки остановились, а их было три больших, три маленьких танкетки. Из большого танка вылезает немец, затем другой, так и вышли все. Один залез на башню танка и закричал: “Кукареку”. Спрыгнул с танка и пошел по дворам, мы за ним. Приходит к нам “Кукареку”: “Матка, яйки, млеко!”. Мать говорит: “Млеко нет, видишь их трое, а яйца есть”. Отдала три вареных, два сырых, немец поклонился, что- то сказал по-немецки и пошел дальше. Дальше меня мать не пустила, но я все равно убежал. Прибегает тот немец, залезает на танк, кричит: “Кукареку,”- и держит полную пилотку яиц. Все немцы смеются.
Потом вся колонна двинулась в сторону станицы Ново-Осетинской. На следующий день в станицу наехало столько автомашин, только у нашего дома стояло семь грузовых автомашин, закрытых брезентами. Для нас, пацанов, это было чудно. Улица наша за два дня превратилась в пыльное месиво, по щиколотки пыли. Эти немцы долго не стояли, сутки или двое.
Немец подходит к матери и бабуле и мы, дети, здесь. Говорит: “Матка, зови меня Алты. Матка, зачем война, Сталин, Гитлер” – показал на руках, вроде столкнулись и хватит. Посмотрел на нас троих, вытащил фотографию, говорит: “У меня тоже три киндера, зачем война”. Принесли с кухни котелок каши и отдали матери, чтобы нас покормить. Немец Алты обратил внимание на Любу. “Киндер кранк”, а у Любы от сырости в окопах и подвалах лицо покрылось болячками, видимо была экзема. “Айн момент”, что-то по-немецки сказал солдату, тот побежал куда-то, приносит какую-то мазь. Мамка два раза помазала лицо Любы, и все стало чисто.
На ночь все солдаты, а их было десять человек, ложились спать в кабинах автомашин. Пробыв два дня, ночью их не стало. Утром завязался бой около большой церкви. Было туманное утро, станица с церкви вся простреливалась. Со стороны Сухотского бьет наша артиллерия. Через нас со свистом летят снаряды. Все кругом свистит, взрывается, слышим автоматные и пулеметные очереди. Длилось часа три. С утра было на дворе сыро и прохладно, но после обеда было уже солнечно. Корова и бычок уже двое суток не ночевали дома, мы уже думали, что их немцы поели. 30 августа было тихо. Ни ночью, ни днем не бомбили. В нашем краю станицы не было ни наших, ни немцев. Корова Зорька и бычок с простреленным боком пришли домой. Мать подоила корову. Мишке креолином помазали рану. Ночь побыли, а утром, после того, как мать подоила корову, они ушли в лес.
